Читаем Николай Гоголь полностью

Тут же судья поминает двух вечно вздорящих соседей-помещиков – Чептовича и Варховинского, которые затеяли пожизненную тяжбу (а судья тем временем с приятностью травит зайцев на землях обоих). И после драматического появления Добчинского и Бобчинского, которые сообщают о том, что обнаружили ревизора, проживающего инкогнито в местном трактире, Гоголь пародирует свою фантастическую уклончивую манеру вести сюжет (с потоками будто бы неуместных подробностей): все приятели Бобчинского вдруг возникают в его речи, когда он рассказывает об их с Добчинским поразительном открытии: «Так я, вот изволите видеть, забежал к Коробкину. А не заставши Коробкина‐то дома [чортик из коробочки его покинул], заворотил к Растаковскому, а не заставши Растаковского…» [из всех гомункулов только эти двое появятся в качестве гостей в последнем действии по особой просьбе постановщика]. В трактире, где Бобчинский и Добчинский увидели человека, которого ошибочно приняли за ревизора, они выспрашивают трактирщика Власа, и тут в лихорадочном, прерывистом лопотании Бобчинского (он пытается поделиться всей историей, прежде чем встрянет его двойник Добчинский) мы получаем следующие очаровательно подробные сведения о Власе (ибо в гоголевском мире чем больше человек спешит, тем дольше он мешкает по дороге): «А Петр-та Иванович уж мигнул пальцем и подозвали трактирщика‐с, трактирщика Власа: у него жена три недели назад тому родила, и такой пребойкий мальчик, будет так же, как и отец, содержать трактир».

Обратите внимание, как новорожденный и еще безымянный Власович умудряется вырасти и в секунду прожить целую жизнь. Задыхающаяся речь Бобчинского словно создает могучее брожение за сценой, где вызревают эти гомункулы.

Однако это еще не все. Комната, где живет мнимый ревизор, отмечена тем, что в ней недавно проезжие офицеры подрались за картами. И тут из воздуха возникает один из подчиненных городничего, квартальный Прохоров. В лихорадочной спешке городничий спрашивает квартального Свистунова:

Квартальный. Прохоров в частном доме, да только к делу не может быть употреблен.

Городничий. Как так?

Квартальный. Да так: привезли его поутру мертвецки. Вот уже два ушата воды вылили, до сих пор не протрезвился.

Городничий спрашивает немного погодя у пристава (кстати, по фамилии Уховертов): «Как же вы это так допустили?» А тот отвечает: «Да Бог его знает. Вчерашнего дня случилась за городом драка, – поехал туда для порядка, а возвратился пьян».

После этой вакханалии второстепенных персонажей, бушующей в конце первого действия, во втором, где на сцену выходит Хлестаков, наступает некоторое затишье. Правда, под веселое шлепанье карт возник некий пехотный капитан, удивительно срезывавший штоссы, – это Хлестаков вспоминает, как в Пензе проиграл ему деньги; однако линия Хлестакова во втором действии (в котором его в трактире посещает городничий) слишком насыщенна и полна страсти и не допускает вторжения случайных лиц. Они снова проникают на сцену в третьем действии: дочка Земляники, как мы узнаем, носит голубое платье – она впархивает между двумя репликами, эта розово-голубая провинциальная барышня.

В самой знаменитой сцене русского театра, когда Хлестаков, явившись в дом городничего, хвастает и красуется перед дамами, из монолога его так и сыплются второстепенные характеры (их выбрасывают на свет и его природная болтливость, и вино городничего), но уже другой породы, не той, что мы встречали раньше. Ткань их более легкая, почти прозрачная, в соответствии с радужной натурой самого Хлестакова: призраки в обличии чиновников, ликующие бесенята, приспешники изобретательного чорта, вещающего устами Ивана Александровича. Дети Добчинского – Ваня, Лизанька – или сынок трактирщика все же где‐то существовали, а эти и вовсе не существуют. Аллюзии превратились в иллюзии. Но из‐за все нарастающего вранья Хлестакова влияние этих сверхъестественных существ на ход пьесы гораздо сильнее, чем идиллические пируэты маленьких людей на заднем плане первого действия.