Читаем Никита Никуда полностью

Стихи, что толкованье просят, небесный свет до нас доносят. Свет небесный, свет неверный. Пусть не свет, но зарницы. Искры истины. Исполнены иной ясности. Это захватывает. Формирует новое состоянье души. Достраивает башенку к замку вашего Я. В замке становится просторней жить.

Поручик попытался вернуть своему Я ясность, голову на место возвратить, но мысли путались.

Истина, что журавль в небе. Я ставил на тебя силки, я петли плел, как кружева... Пытаясь обрести тот смысл, что движет землю и светила. Чтоб журавля схватить или хотя бы коснуться, надо выпустить курицу. Пожертвовать ею. Руки освободить. Есть риск остаться без курицы и не ухватить журавля. Что бывает плачевно гибельно почти всегда. Но попытка стоит того.

С самим собой воюю, и значит - существую... Война, любовь. Мир полон приключений. Но был бы несравненно счастливее, если бы не эти две напасти.

Манлихер. Он выстрелил в сторону крысы, не стараясь убить. Эхо аккуратно ответило рифмой. Крыса метнулась вправо и немого назад. Нет, это тропа, словно молния, изобразила зигзаг.

В изгибе зигзага был пень, но тень от пня была тенью дерева. Словно прошлое этого пня нависало над ним. И даже будто бы дева на древе - бледный ее силуэт, застрявший в ветвях.

Поручик с ходу промахнул этот зигзаг, даже не сообразив, по которой из двух параллелей. И скорее всего, не по той, по которой бы следовало, и по которой крыса ушла.

Откуда тут цитрусы, гниющие на корню? И запах в воздухе, словно от орхидей. Это распутное растенье как попало сюда? И время движется быстрее, хотя он и не ускорял шаг.

Так время ускоряет ход, а мы того не замечаем. И движемся параллельно ему - тропой своей участи. Узнай, Лили, твой цвет лиловый, твой плод - каштан, твой гад - питон... Любовь. Скамья. Сочувствующий тополь. Кафешантантка. Шайтаночка. Не тот фасон носила, не тот закон блюла... Блудящая от избытка праздности. Нет, это не любовь. Иначе я себе любовь представлял. Друг неверный, друг коварный... Всё поручики да поручики, юный улан. Меня терзанием терзали, а я терпением терпел. А потом - как отрезало. Вы пошли, а мы поехали. И думать забыл. Встречаясь случайно, затевала глазами игру. Изображала пристальность. В глазах - упрек, как лжесвидетельство. Но уже мимо. Я вас любил, и вас, и вас, любил и впрок, и про запас. Только и всего, что осталось от прошлого. Я жег минуту за минутой, я поджигал их с двух концов. И дней, непрожитых напрасно - по пальцам перечесть. Будущее - как за мутным стеклом. Прошлое - за не менее мутным. И время из будущего в прошлое - через тусклое стекло - истекало, истекло... И я вместе с ним. С сожалением покидая этот глупый прекрасный жестокий мир.

Местность делалась всё печальней, всё песчаней состав почв. Было уныло и неуютно средь этих черт-те-чем пересеченных окрестностей, словно жизнь давно уже дала деру из этих мест. Все какие-то отвалы, бугры, холмы. Продолговатые, вроде окопного бруствера. Конические, как куча сухого песка. Колодезный журавль с рассохшейся бадьей. И всё пустынней становилось вокруг. Поручик то ускорял, то замедлял ход, но на скорости движенья пейзажа это не отражалось. Словно не столько он двигался по тропе, сколько эта тропа - параллельно своим же обочинам.

Крыса вновь появилась впереди: видимо, та параллель, по которой она ушла с этой где-то пересекалась. Поручик шел покорно за ней, приняв ее в качестве проводника. Обочины становились все выше, тропа утопала меж холмов, покуда не уперлась в дыру, словно в трубу. Крыса проскользнула в нее и остановилась. Горел в сумраке ее глаз. Словно поджидала поручика.

Он подошел, коснулся: труба была медная.

Мы движемся почти на ощупь в кромешной тьме, в кромешной тьме. Смерть, она всегда рядом. Под боком, по эту руку или по ту. А то нависает, или из-под грозит. Планы строим, мечтой горим... Воскресным днем ловить креветок, валять, быть может, дурака... Гуд-бай, Америка и Куба, где я не буду никогда... Жизнь - явленье настолько случайное, и настолько легко прекратима, что диву даешься, как она вообще есть. Откуда прет? С какой целью, зачем? Полжизни и думать не смеем, потом возникает вопрос: неужто и мы околеем, неужто снесут на погост? Когда тебя во цвете лет нетерпеливый рок уловит... Так ли, брат-Баратынский? То возгоримся и воспыхнем, успев, посмев, а после медленно остынем, вдруг умерев. И зачастую внезапно. Похоже на вспышку. Во мне. Внутри. Где на мгновение сомкнулись, горящий факел и фитиль... А потом меня обрядят для последних проводов, с перерывами и кряду будет вой по поводу... Умереть, возвратить это тело природе. Умирание - самый интимный процесс. Ах, доктор. Я свою смерть просрочил.

И зачем я сунулся в эту дыру? Труба делалась уже. Двигаться становилось трудней. А если в трубе тромб? Застряну в этой трубе трупом. Заведет в тупик эта дыра в не туда.