Читаем Нежность полностью

Дина (напрягая взор): Ну… В «Любовнике леди Чаттерли», в полной версии, отношения между людьми описаны… с большим уважением. Отношения между леди Чаттерли и Оливером Меллорсом были, я считаю… Их связь очень серьезна, важна и ценна – как мне кажется, в других романах я этого почти не встречала. История леди Чаттерли дает надежду на менее стесненное, менее унылое существование благодаря подробному описанию полностью развитых человеческих отношений. Это меня (краснеет) очень тронуло.

Мистер Хатчинсон с добротой кивает ей:

– Благодарю вас, мисс Уолл.

Что это значит? Она сказала достаточно или он счел за лучшее ее остановить, чтобы она не наболтала еще чего-нибудь? Давая свидетельские показания мистеру Рубинштейну, она говорила гораздо умнее.

И, лишь замолчав, она понимает, что не ответила на финальный вопрос мистера Хатчинсона. Он попросил ее сравнить полную версию романа с другими книгами, которые она читала или изучала. Но она не упомянула ни одной книги. Ни единой.

Теперь ее будет допрашивать обвинение? Адвокаты обвинения совещаются, не вставая с мест. Говорят, мистер Гриффит-Джонс может быть опасен. Он унижает людей.

Она оглядывает колодец зала суда, бросая взгляд через головы сэра Аллена и мистера Рубинштейна, друга ее отца, через ряд париков. Все смотрят на нее. Это довольно-таки пугает. Среди зрителей она различает женщину, Розалинду, из паба. Та держит в руках платок цвета слоновой кости и, кажется, вытирает лицо. Наверное, вспотела или расплакалась. Все-таки вспотела или расплакалась? И почему?

Но ломать голову некогда – мистер Гриффит-Джонс заявляет, что у него нет вопросов (слава богу!), и судья говорит, что она может сойти со свидетельского места. И хотя она этого не знает, хотя минуты, проведенные на свидетельском месте, показались ей часами, время не держит – оно сыплется, нити ползут, распускаются, и вот…

10 сентября 1920 года.

,ылекаф как, хикря, йенарег идерС

Среди гераней, ярких, как факелы,

коб о коб тядис инО

Они сидят бок о бок

екичнавид мовощлох мондалксар ан

на раскладном холщовом диванчике

ередевьлеБ ониллиВ еноклаб ан

на балконе Виллино Бельведере.

,ьчон в тяртомс инО

Они смотрят в ночь,

,ястеавырксар ано И

И она раскрывается,

Роза самой себя,

Лист за листом,

Чашелистик за чашелистиком,

Лепесток за лепестком,

Пестик. Рыльце. Тычинка.

xxi

Она раскрывается.

Она рассказывает, что, когда была маленькая, отец звал ее «розовый бутон».

В час, когда она родилась, новенькая, еще свернутая, он измерил ее длину и ширину. Записал обхват головы и положение ушей по отношению к макушке. Для него, скульптора, эти истины были важнее и ближе, чем результаты взвешивания младенца повитухой на кухонных весах.

Она рассказывает: когда была ребенком, они жили в Суррее в усадьбе площадью пол-акра, рядом с песчаной вересковой пустошью, мутно-зеленым каналом и леском – и это на годы определило географию ее снов.

Вересковая пустошь простиралась как будто в бесконечность. Там росли ели, дубы и рощицы белых берез. По осени фиолетовый цвет вереска тянул ее рисовать и писать маслом, что она и делала бесконечно, потому что у нее и сестры была гувернантка, от которой они всегда убегали.

В отличие от других девочек, они ходили в халатах из ситца в цветочек и носили обувь марки «Натурформа». Они убегали от бедной мисс Хендерсон в лес или на пустошь и там забирались на дерево или прятались в вереске.

Иногда, если выдавалось жаркое лето, на вересковой пустоши бушевали пожары. Тогда они с Джоан и братом Оливером смотрели из окна детской, как отец и соседи выходят бороться с огнем, пока он не дошел до жилья. Целые деревья внезапно вспыхивали, окутывались полотнами пламени, совсем как девочка Гарриет в книжке-страшилке, которая играет со спичками и загорается, и от нее остается только кучка дымящегося пепла рядом с обугленным деревом.

Она просто обожала картинки в этой книжке.

Во Флоренции медленно гаснут огни. Но его руки и грудь теплые.

Она рассказывает, что им с сестрой в детстве не позволяли носить модные платья и прически. («Как я хотела локоны!») Их волосы свисали прямыми прядями.

– Правда, для особых случаев мать мастерила нам чудесные костюмы. У Джоан было платье леди Джейн Грей[64], и я ей ужасно завидовала.

Она рассказывает, что ее родители часто устраивали замечательные праздники. Дети засыпали под щелканье крокетных шаров на газоне, взрослые голоса и смех. Последней всегда приезжала соседка по вересковой пустоши, композитор, в нарядном платье, на велосипеде, и Роз изо всех сил старалась не заснуть, чтобы послушать, как та будет петь Брамса или Шуберта на террасе под окном.