Читаем Нежность полностью

Розалинда. Роз. Роза… Шип… Роза… И, словно кинопленку прокрутили назад, из прошлого появляется перед глазами Дины стихотворение Лоуренса, вопрос по которому достался ей на трайпосе по английскому языку в прошлом году.

Судя по всему, она неплохо справилась. Она прочитала стихотворение дважды, прежде чем приступить к сочинению. Тогда, в экзаменационном зале, она вспомнила, что Лоуренс написал эти стихи в 1920 году, в деревне Сан-Гервасио, расположенной на склоне горы над Флоренцией. Лет через пять после отъезда из «Колонии» и Сассекса он сбежал из Англии, когда снова открылись границы после окончания Первой мировой. С тех пор как он опубликовал рассказ про бабушку Мэделайн и дедушку Перси, тоже прошло около пяти лет.

Дина припоминает, что название деревни, Сан-Гервасио, значится под каждым из стихотворений цикла. У нее перед глазами стоит это название на книжной странице. Он жил там какое-то время один, в доме, куда его пустили по знакомству, где все окна были выбиты, хотя Дина не может сейчас припомнить почему.

Из писем того года следует, что Лоуренс писал своей жене, Фриде, и она все время просила его приехать к ней и ее родным в Баден-Баден, а он все не соглашался. В экзаменационном сочинении Дина отметила, описывая контекст, что это было за шесть лет до начала работы над «Любовником леди Чаттерли» – романом, который Лоуренс начал писать в 1926 году на склоне другого холма, по другую сторону Флоренции, и меньше чем за десять лет до смерти.

Во вступлении к сочинению она с жаром подчеркивала эротическую нагрузку образов плодов и роз в сочном поэтическом цикле, написанном в Сан-Гервасио. В сочинении Дина утверждала, что, разворачивая тему розы, Лоуренс не просто воспользовался традиционным поэтическим сравнением любимой женщины с этим цветком; он переизобрел его заново.

Слова Лоуренса «мир раскрывшейся розы»³¹² – не просто машинальный реверанс в сторону поэтической традиции и не просто ссылка на мистическую традицию, связанную с розой, какую мы находим, например, в Песни песней в Библии или в розетках великих католических соборов готического периода. Нет, это жизненная динамика (она подчеркнула слово «динамика» на листе линованной экзаменационной бумаги), отзвук биения сердца, активное выражение стремления лирического героя – лирического героя, а может быть, даже самого поэта.

Поэт создает розу на странице, чтобы ощутить близость живой, «раскрывшейся» возлюбленной, в противовес неподвижному образу, закрепленному в памяти.

Пьем за шип в цветок! За высказанность!³¹³

Но почему шип? – спрашивала Дина. Может быть, это фаллический символ? Такая догадка простительна, учитывая, что речь идет о Д. Г. Лоуренсе, а фаллос – центральное понятие в его концепциях жизненной силы и сознания крови. Но, аргументировала Дина, шип принадлежит розе, неотъемлем от нее – то есть относится к возлюбленной, а не лирическому герою.

Все потому, что тьютор предупредил Дину: не следует все подряд у Лоуренса объявлять фаллическим. Эта тема заезжена студентами, и написать что-нибудь такое – верный способ получить низкую оценку за содержание.

Тогда на экзамене Дина продолжала писать как во сне. Может быть, «высказанность» – поэтическое обозначение шипа – означает собственно дар самовыражения; а именно животворящую силу дыхания, слова, Слова, нарекания имен, сотворения мира – всё в одном? Может быть, мощь этой высказанности неизбежно связана с риском, с раной – священной и телесной, раной от шипа и уязвимостью, неотъемлемой от опыта любви?

На самом деле она понятия не имела, почему Лоуренс придает шипу такое значение, но, приглядевшись к тексту, поняла, что эту деталь пропустить невозможно. Она сделала все, что в ее силах. Пьем за шип в цветок! За высказанность! Бесстрашные авантюристы розоцветные. Закуклена в себе тайной несказуемой…³¹⁴

Уделив максимальное внимание центральному для цикла Сан-Гервасио образу розы, подчеркнув высокий накал чувственности мотивов плода и цветка (не говоря уже о спаривающихся черепахах!) в описании Лоуренсом священной тайны секса, Дина приступила к разбору собственно стихотворения.

Сейчас, в «Сороке и пне», она словно воочию видит его, строку за строкой, будто опять читает с листа экзаменационной работы: