Читаем Нежность полностью

Она провела его сквозь дом, от парадной двери к задней, и вывела на патио. Профессор выпрямился, чтобы по достоинству оценить открывающийся отсюда пролив: кобальтово-синюю гладь, мерцающий свет, бескрайний окоем. Ветер трепал угол скатерти на столике. Профессор закурил сигарету. Джеки налила ему пива и подсунула пепельницу.

– Если мне будет позволено спросить… что именно образумило членов комитета по найму преподавателей?

Профессор отхлебнул пива:

– Мой «Мэтью Арнольд», который вышел в тридцать девятом году, – хотя, надо сказать, не только в силу своих достоинств. Помогла неожиданная рецензия, привлекшая внимание статья английского критика, Джона Миддлтона Мёрри¹⁴². Благодаря ей мое счастье переменилось.

– Он похвалил вашу книгу!

– Даже лучше. По странному совпадению, имеющему прямое отношение к нашему сегодняшнему разговору, Мёрри когда-то дружил с Лоуренсом. Одно время они были близки, потом сильно рассорились. Мёрри умер всего два года назад. Он был редактором, рецензентом и плодовитым писателем, хотя романистом и посредственным, совсем как я!

Она укоризненно поцокала языком и предложила ему стул, с которого открывался лучший вид.

– Вы чересчур скромны!

– А вы, миссис Кеннеди, добрее обоих рецензентов, рассмотревших мой роман. Но я отвлекся. Джон Миддлтон Мёрри был так любезен, что написал о моей биографии Арнольда следующее: «Мистер Триллинг, американский преподаватель, создал лучшую из существующих ныне – наиболее полную, с наиболее критическим подходом – книгу о Мэтью Арнольде. Для нас несколько печально, что кубок победителя в этом состязании ушел в Соединенные Штаты». Представьте себе мой восторг! Мёрри, конечно, просто шутил, балагурил, но Колумбийский университет тут же кинулся приглашать меня на постоянную ставку. – Профессор пожал плечами. – На сегодняшний день мое отношение к научной среде исполнено…

– Скептицизма?

– Обиды! – Он захохотал с искренней непринужденностью и похвалил ее пионы; она стала потчевать гостя.

– Я несколько преувеличиваю. – Он пронзил вилкой побег спаржи. – В хорошие дни я всего лишь разочарован.

– Чем именно? – Она предложила ему теплый хлебец.

– Ну, когда я впервые влился в ряды университетских преподавателей, я открыл за этими овеянными священной славой стенами нечто чрезвычайно неблаговидное.

– Коррупцию? – Она принялась наливать из супницы в тарелку профессора исходящий паром чаудер. – Скандалы?

Она улыбнулась.

– Хуже! – Он вытер масло с подбородка. – Посредственность! – Он ухмылялся, как седовласый бесенок. – Совершенно потрясающую – если, то есть, посредственность может потрясать!

Он попробовал чаудер и поднял взгляд на хозяйку, восхищенно улыбаясь.

Уж не флиртуем ли мы друг с другом, подумала она.

– А вы знаете мою тайну? – спросил он.

Она вопросительно подняла бровь.

– Я – самый посредственный из всех. Я хотел стать великим романистом, а не каким-то гением-ученым. Я только играю в профессора… в профессорство.

– Я тоже когда-то хотела быть писателем… – Она отвела взгляд. – А не женой сенатора.

Он протянул руку со стаканом и чокнулся своим пивом о ее бокал с холодным чаем.

– Пью за собрата-гения!

И вздохнул, наслаждаясь моментом – приятным обществом, удачным местом с видом на окрестную синеву. Дым сигареты, туманный, как мысль, поднимался в воздух.

– Единственный заслуживающий внимания вымысел, созданный мною в жизни, – моя так называемая репутация. Я не понимаю, как это получилось. Я ленив во всех мало-мальски значимых аспектах. Меня совершенно справедливо обвиняют в социальной пассивности, в недостатке общественной деятельности, в том, что моя критика беззуба. Оказывается, моя фирменная марка – чрезмерная вера во всемогущество литературы. Признаюсь, что я даже не понимаю смысл этого обвинения. Настоящая вера по определению чрезмерна. Как вы думаете? Я знаю только, что люблю те книги, которые захватывают меня до одержимости… до потери ориентации. Я до сих пор, точно так же, как в детстве, считаю, что литература – чудесна. А также странна, поскольку она каким-то непостижимым образом живая. Истинная литература неподвластна попыткам ее анализировать, перефразировать, тематически интерпретировать. Я верю: книги читают нас точно так же, как мы – их. Только не спрашивайте, что это значит. Я все равно не могу объяснить, и все же уверен в этом, как ни в чем другом. Иными словами, миссис Кеннеди, я – аномалия.

– Ну, значит, нас таких двое.

– Мои высокоученые коллеги хотят, чтобы я ограничился стилистикой и нарратологией. Но разве хоть один писатель хоть на миг задумывается о «стиле»? Возможно, он думает о музыке или ритме своей прозы. Воистину, этот таинственный сосуд, вместилище звуков, иногда приходит даже раньше персонажей и сюжета. А вот «стиль» обычно даруют прозе вещи, которые не во власти писателя, и именно они, уникальные особенности, обусловленные причудами его или ее видения, авторского голоса, делают книгу живой. Я прозаик средней руки, у меня множество компетенций, прорва стиля, огромное количество приемов – и никакого дара!

– Вы слишком горячо протестуете!