А лучших он на званый ужин просит.

Другие утверждали – это бред,

Спасали нежить в Ту Войну они от бед.

И нанесли врагу немалый вред,

Предсказывая день и час побед.

Но кто на слово верит старикам?

Ведь даже трус на склоне лет – герой,

И тем ему обязан дьявол сам,

Что не лежит, как червь, в земле сырой.

Всегда неверие питается обманом,

Заклятьем страшным память не в чести.

Сокрыто прошлое от нежити туманом,

В грядущее им налегке брести…

Игрок кум вору, верно говорят.

Колода карт при лешем неизменно.

Огнем недобрым вмиг зажегся взгляд –

Он выигрыша жаждал откровенно.

А Никодим спокоен был, как сыч,

Хотя и видел, что крапленая колода.

Для нежити игра – исконный бич,

Но все-таки в семье не без урода.

– Очко! – и сбросил леший карты.

У полевого – снова перебор.

О чувстве меры позабыл в азарте

Вошедший в раж недальновидный вор.

То, в деле шулерском большой знаток,

Смеялся он без видимой причины,

Коль удавался баламут или липок,

Или тащил он из колоды клины.

То леший начинал сердиться вдруг,

И бормоча, что полевой все перепутал,

С наколкой карту вырывал из рук,

Чем окончательно игру и счет запутал.

Все видел Никодим и понимал,

Но шулеру ни словом не перечил.

В свои он сети Прошку завлекал,

Чтоб тот навек запомнил этот вечер.

– Играем просто так, как будто дети,

Без интереса мне скучна игра, -

Смешав все карты, полевой заметил. –

Айда на боковую до утра!

– На кон я ставлю зайца! Чем ответишь? -

Немедля старый леший закричал.

– Ты, леший, верно, в праведники метишь?

На мелочишку я играть устал!

И Никодим, как будто ненароком,

Алмаз заветный Прошке показал.

У нежити тот звался Черта Оком,

И равного никто ему не знал.

– Я против зайцев ставлю свой алмаз.

Он стоит втрое, ну да черт с тобою,

Сыграем на него мы только раз –

Играю не с тобой я, а с судьбою!

У Прошки голова пошла вдруг кругом –

О Черта Оке вор любой мечтал.

Кто им владел – мог дьяволу стать другом,

На прочих с колокольни бы чихал.

– Идет, – он прохрипел. – Чур, без обмана!

Но полевой надежно спрятал взгляд.

Поля дышали запахом дурмана,

Вдыхал и старый леший сладкий яд.

Луна, и ночь, и бешеное зелье…

Весь мир струился и куда-то плыл.

Алмаз был лешего единственною целью,

И Никодим легко колоду подменил.

Он с ног на голову все в ней переиначил:

Шестерка превратилась вдруг в туза.

Теперь привычная для лешего раздача

Ему бы принесла немало зла.

Заклятья проще нет; не будь так одурманен,

Его бы сразу леший раскусил.

Но карты видя, как в густом тумане,

Он своего обмана плод вкусил.

Все вышло так, как Никодим задумал,

И в прикупе к тузу десятка вдруг пришла.

Перечить старый леший было вздумал…

Но благодать к нему с небес сошла.

Он прослезился, в воровстве признался

И клятву дал не врать, не воровать.

Язык во рту о зубы заплетался,

И Прошка до утра решил поспать.

Дурман-трава свою сыграла роль,

И старый леший с зайцами простился.

А Никодим, как истинный король,

К вассалам с тронной речью обратился.

– Жалею вас, жалею ваши ноги,

Но мы к утру должны домой дойти,

Преодолеть усталость и дороги,

Чтоб старый вор не смог вас вновь найти.

В родном лесу вам каждый куст подмога,

Овраг любой вас от беды спасет.

Вы, спрятавшись, подкормитесь немного,

А там и Афанасий к вам придет!

Не плачь, Малышка, не пыхти, Обжора,

Обманывать какой мне интерес?! -

И, дудку отложив, – не разбудить бы вора! –

Повел он зайцев за собой в родимый лес.

Глава 5, в которой леший Афанасий знакомится со знахарем (ведуном) Силантием, а также неожиданно встречается с его дочерью.

– Входи смелее, гость нежданный!

И Афанасий в дом вошел,

Помедлив чуть. Был голос странный,

Из преисподней будто шел…

Снаружи дом дышал на ладан,

Казалось, ветер дунь – снесет.

Внутри увидел – анфилада

Пустынных комнат вдаль идет;

Не обойти их и в недели.

Повсюду пауки в углах

В сетях серебряных воссели,

И эхо бродит в потолках.

Нетопырей полет бесшумный

Картину эту дополнял…

Отшельник жил здесь иль безумный?

Судьбину Афанасий клял.

Не склеп могильный, не пещера,

И не острог, и не изба…

Какой изгоя мерить мерой?

Дом ведуна – его судьба.

Вновь Афанасий огляделся,

Но не увидел никого;

Куда-то даже голос делся…

И леший крикнул: «Ого-го!»

Но поперхнулся криком сразу.

Из сумрака его ожгли,

Стеснив дыхание, два глаза –

Как будто факелы зажгли.

Был дряхл ведун – живые мощи,

Но все ж огромен, как медведь.

Подумал леший: «Тощий-тощий,

А в ухо даст – убьет же ведь!»

– Куда уж мне, – был голос тих,

Как будто тьма сама шептала. –

Когда-то был Силантий лих,

Но старцу драться не пристало.

Себя как удержать от мысли?

К такому леший не привык.

В своем лесу вольготно мыслил,

А говорить почти отвык.

Но с ведуном будь начеку,

Моргнет – и поминайте духа:

Потом всю жизнь кричи «кукареку»

Иль выпью на болоте бухай глухо.

Известна лешим лишь простая ворожба –

Проникли знахари в глубины колдовства.

Дала им силы лютая борьба,

Что нежить некогда лишила божества.

Пусть нежитью забыта Та Война,

Но страх невольный в памяти остался.

Предав забвению заслуги ведуна,

Ту боль запомнили, что он лечить пытался.

Не потому ль изгнали ведуна?

Как рядом жить, скрывая ужас, вечность…