Все следовало познать княжичу, которого с ранних лет готовили к той же дороге, по коей прошли отец, дед, прадед и многие родичи. Молодой ум, движимый подсказками старших и природным любознанием, впитывал разные умения, грамоту и счет, правила и законы. Не все, конечно, сразу понимал юный княжич.

Многое в жизни общества для человека того времени выглядело как данное от века и принималось словно само собой разумеющееся. Так воспринималась христианская вера, учившая покорности и терпению. Так воспринималось и людское неравенство — рабы-холопы вовсе, например, не считались за людей, любого из них, если он принадлежал тебе, можно было убить без всякого наказания. Крестьянин-смерд хоть и был лично свободен, но стоял неизмеримо ниже бояр и князей — как небо от земли отделены «черные люди» были от простого народа, и это считалось нормальным и естественным.

Иных светлых разумом людей такая несправедливость остро ранила. При дворе Ярослава Всеволодовича жил оставивший миру свое горестное «Моление» Даниил Заточник. Душа этого оставившего княжескую службу дружинника, изверившегося в справедливости мира, кровоточила от обид и унижений.

Он был известен в переяславском кругу острыми и горькими словесами, из которых и составил свой знаменитый труд, посвященный Ярославу Всеволодовичу.

Даниил говорил с князем от имени всех обездоленных и голодных: «Когда веселишься многими яствами — и меня помяни, сухой хлеб жующего!» Он обращался к князю от имени всех бездомных: «Когда лежишь на мягких постелях под собольим одеялом — и меня помяни, под одним платом лежащего и зимою умирающего!» Видя, как упивается властью и богатством переяславское боярство, тогда как рядом городская голь не каждый день ест черствый хлеб, Заточник восклицал от лица всех страждущих: «Кому Переяславль, а мне Гореславль! Кому Белоозеро, а мне черней смолы!»

Несовершенство жизни заставляло Даниила обращаться к человеческой душе, в ней стремился он найти хотя бы подобие совершенства. «Не зри внешняя моя, но воззри внутренняя моя!» — обращался он к собеседнику, полагая, что душа человека может быть гораздо выше и чище внешнего облика, на который наложила печать или даже изуродовала несправедливая жизнь.

Слуха княжича достигали многие острые слова Даниила Заточника. Тревожный их строй побуждал к размышлениям. Сложность древнерусского мира шаг за шагом открывалась Александру — и ответственные княжеские дела, и боярские хитрости, и тяготы народные, и божественная премудрость церковных владык, которым он свято — в отличие от отца — верил.

Первые пути

Мир княжича расширялся. Однажды повезли его в столицу княжества — славный Владимир. Мощная крепость с красивыми огромными воротами открылась с Юрьевской дороги на подъезде к городу. Сначала бросился в глаза пятиглавый собор — Успенский, как объяснили сопровождавшие княжича дружинники. Потом открылся взору белокаменный Дмитровский храм. Рассказали мальчику, что он был воздвигнут при князе Андрее Боголюбском всего за четыре года. Сначала думал Андрей пригласить мастеров «из немец», но, размыслив, поручил строительство русским мастерам и нескольким грекам.

Мощные стены собора олицетворяли силу Владимирского княжества. А вознесенный в головокружительную высь золотой шлемовидный купол твердо и ясно напоминал всякому, кто бросал взгляд на храм, о единовластии, столь необходимом стране. Словно богатырь в золотом шеломе охранял столицу Северо-Восточной Руси!

Белокаменные стороны собора и подкупольный барабан были покрыты искусной резьбой. Издалека она напоминала парчовую одежду сказочного князя-героя. Картины, изображенные мастерами, среди которых были русские, греки, болгары, приоткрывали таинственный мир прошлого — то, о чем подробно рассказывали летописи и церковные книги. Здесь был и Александр Македонский, и диковинные звери и птицы. Рядом русские картины — портрет деда Всеволода, а рядом маленькие мальчики в кафтанчиках — сыновья — и среди них отец Александра…

Прошлое представало перед княжичем застывшим героическим барельефом.

Еще больше поразило внутреннее убранство столичных соборов — стены, расписанные сверху донизу божественными картинами, сияние серебряной и золотой утвари, отражавшей свет сотен свечей, густой запах ладана, и басовитые голоса служителей, и колокольный звон, падавший словно с неба…

Впечатление осталось неизгладимое, и теперь каждая поездка в стольный град ожидалась с нетерпением и была радостью и наградой.