Читаем Невозвращенец полностью

Я открыл глаза и обнаружил себя, лежащим на больничной койке. Рядом со мной стояла приборная стойка (целая!), к которой тянулись столь хищно ведущие себя провода. В ней же стоял и дефибрилятор – маленькая, чем-то напоминающая по виду осциллограф, машинка, показывающая мой собственный сердечный ритм, и столь же едко и противно пикающая, как и мой домашний УПСник. Там же стоял и, по видимому, ЭЭГометр, к которому тянулся жгут из проводов, оканчивающийся “шапочкой Гиппократа” на моей голове, из которого струился синеватый дымок и привычно тянуло еще помнящимся мне по событиям в Замке едким запахом паленых микросхем. Подключенный к нему компьютер привычно висел, оставив на память слегка подернувшуюся помехой картинку с аккуратненькими и очень ровными дорожками параллельно с вполне нормальным, но очень редким сердечным ритмом. И лишь в конце, последним, что он принял от своей столь вкусно пахнущей АЦПшки, был лишь глубокий зашкал датчиков затылочной части. Что, в общем-то, и не было удивительным. При возвращении туда направилась такая энергия, которая и в страшном сне не снилась ни этой аппаратуре, ни ее разработчикам. Странно, что все, что здесь стоит, вообще после этого еще выжило.

Несмотря на мои усиленные убеждения в том, что ничего страшного со мной, в общем-то не происходило, а то что произошло – в моем случае вполне нормально, меня продержали в больнице еще что-то около 40 дней[5], подвергнув самому детальному обследованию, которое только могли сделать… но так ничего и не нашли. Я так и не смог обьяснить врачам, как же мне удалось так вот весело ожить, отсоединить всю аппаратуру и пойти возмущаться на тех, кто меня здесь реанимировал, после того состояния, которое по законам Соединенных Штатов Америки является клиническим диагнозом смерти. Ведь у Буржуев смертью считают не остановку сердца, а прекращение сигналов активности мозга… Да, хорошо все-таки, что я живу не в США. Ведь это  у них живут мозгом. А у нас – сердцем.

Да собственно и мои обьяснения не могли носить более чем сухой характер. Вовремя поняв, что мне может грозить, если я начну рассказывать ОБО ВСЕМ, что со мной произошло, я ограничился лишь тем, что придя домой, просто лег спать… а потом проснулся на больничной койке в реанимации. В своей больничной карточке, попавшей ко мне в руки про тот случай я прочитал лишь “Перманентная кома в результате невыясненной патологии мозга”. И все.

Положенного при этом анализа по ЭЭГ к карточке не прилагалось. Да и не могло. Кроме АЦПшки в той бедной и несчастной машине, которой не посчастливилось быть ЭЭГометром в моей стойке, еще и полетел винт и часть материнской платы. И надо было видеть глаза того инженера, которому предстояло это все восстановить. По его заключению машина умерла “в результате воздействия статического электричества в измеряемой цепи”. Как мог обычный человеческий мозг создать “статическое электричество”, от которого повыскакивали из корпусов все кристаллы микросхем, а идущие к ним дорожки почернели и поотслаивались, он по-моему и сам не понял.

Вернувшись домой, я так и не смог обьяснить… но уже там… кто же все-таки включил машину и запустил коммуникатор уже после того, как мое тело на неотложке увезли реанимироваться. И главное – откуда у меня на столе, перед монитором, оказалось воронье перо… и некая странная ленточка с большим и красным камнем посередине, которая еще и не дает себя взять, пропуская сквозь себя руку, как хорошо сработанная голограмма, и, по-видимому, дожидающаяся лишь Того, Кому она предназначена.

С тех пор прошло немало времени. Хайратник и перо до сих пор лежат у меня в столе. Вместе с уже напечатанным, но так и не подписанным, заключением о моей собственной смерти. Я живу “как и все” и в моей жизни больше не было подобных странностей (а если и были, то зачем Вам это знать?). Но я берегу эти вещи. Как память. Лишь память, которая осталась о том, что я просто не могу забыть. Всего лишь одну картинку. Девушку посреди комнаты, смотрящую на то, как в ее руках стремительно раскручивается маленький полосатый шарик…

Я знаю, кто она и где она теперь. Ведь в отличии от меня, ей пришлось пережить всю бездну не одного десятка тысячелетий и не одной сотни перевоплощений. Я знаю кто она и где она. Но это ничего не меняет. Ибо в ней мало что осталось от той, в чьем теле мне пришлось побывать много тысяч лет назад. А время не знает возврата.

Воланд был прав. Я поздно это понял. Но мне просто НУЖНО БЫЛО ВЕРНУТЬСЯ в свое тело. Хотя бы раз. Хотя бы для того, чтобы это понять…