Зная, как вид его лица и глаз подействует на копов, он отдавал свою жизнь ради спасения моей и под словом «держись» подразумевал многое, а прежде всего: беги. Я не мог помочь ему, но не мог убежать и оставить его здесь, одного, без свидетелей его мученической смерти.

Поэтому проскользнул между двух припаркованных, засыпанных снегом автомобилей, лег на мостовую, пополз и забрался под один из внедорожников. Продвинулся до переднего бампера, где оставался в тени, но мог видеть, как патрульные пытаются обломать дубинки о кости отца.

Я не рыдал, потому что рыдания выдали бы меня, знал, что обязан ему своим выживанием, за которое он заплатил жизнью. Лежа на мостовой, я не мог видеть их лица, и, наверное, хорошо, что не мог. Ярость, с которой они набросились на мертвого или умирающего, грязные ругательства и бессвязные крики ненависти и страха однозначно указывали, что жестокость, написанная на их лицах, могла обратить меня в камень.

Закончив, они какое-то время постояли над измочаленным трупом, молча, тяжело дыша. Потом начали спрашивать друг друга: «Какого черта? Что это было? Кто он? Что за дерьмо?» Одного вырвало. Из груди второго вырвался звук, похожий на рыдание. Возможно, свидетельство угрызений совести, но едва ли.

Лежа под внедорожником, я молился, чтобы они не нашли моих следов на снегу и не вытащили меня на свет.

Осознав, что меня нет, они обменялись несколькими быстрыми фразами, по которым стало понятно, что реакция на случившееся у них двоякая. С одной стороны, они боялись, что я такой же, как пристреленный ими, а раз существовали двое, возможно, за углом прятались и другие. С другой, понимали, что потеряли контроль над собой. Кем бы мы ни были, по отношению к нам они повели себя не как копы, забыли свой профессиональный долг и теперь тревожились, не накажут ли их за это.

Поскольку отец рассказывал мне про смерть его отца, меня не удивило, что они тут же сели в патрульную машину и умчались прочь. Когда шуршание колес с надетыми на них цепями противоскольжения и шум двигателя затихли вдали, я выполз наружу.

Знал, что едва страх и замешательство уйдут, едва появятся сомнения и усилится чувство вины, они вернутся. Так что до их возвращения и появления кого-то еще мне предстояла ужасная работа.

39

В девять часов обычного вечера город разыгрывал третий акт суточной пьесы. На улицах, в ресторанах и развлекательных центрах миллионы людей исполняли бы собственные роли. В этот вечер снегопад послужил мощным противовесом кулинарным, музыкальным, театральным и прочим завлекалочкам, и большинство людей как ветром сдуло: они предпочли сцене дом-кулисы.

Гвинет показала мне, что даже в тех кварталах, где один за другим останавливались автомобили, чтобы купить наркотики, теперь никто не нарушал предписание знака «Остановка запрещена». Исчезли и торговцы этим зельем, мелкая сошка, молодые парни, которые надеялись избегать тюрьмы достаточно долго, чтобы подняться на следующий уровень и уйти с улицы. Некоторые надевали ролики, чтобы быстрее удирать от копов, во всяком случае, достаточно быстро, чтобы сбросить товар в канализационную решетку, прежде чем догонят и арестуют.

Покинули привычные углы и проститутки: в куртках с капюшонами и штормовых костюмах они не могли выглядеть достаточно эротично, чтобы привлекать клиентов.

Уже, только на втором часу своего правления, снегопад декларировал хотя бы временный запрет на публичные проявления порока.

Я подумал о туманнике, проникшем в мужчину в квартире, расположенной двумя этажами ниже квартиры Гвинет, и задался вопросом, как много людей в этом мире стали хозяевами для подобных тварей. Исходя из того, что чистяков я видел гораздо чаще, чем туманников, я полагал, что вторых гораздо меньше, чем первых. Я также не думал, что чистяки могли в кого-то влезать. Большинство людей потакало своим грехам и держалось за свои добродетели, отталкиваясь от собственной способности противостоять искушению, а не потому, что их поведение определяли Чужие. Я предположил, что туманники, словно гончие, унюхивали запах человека, скатившегося до определенного уровня греховности, и выслеживали его по городам и весям.

Увидев, в каком нервном возбуждении Райан Телфорд гонялся за Гвинет по библиотеке, а потом пытаясь хоть как-то навести порядок в ее квартире после учиненного Райаном погрома, я заподозрил, что туманник забрался в него годами раньше и с радостью путешествовал в его компании.

Мы свернули на улицу пяти– и шестиэтажных многоквартирных домов. Некоторые по-прежнему оставались жилыми, другие перестроили под недорогие офисы для только что образовавшихся или катящихся под уклон компаний. Они напоминали мне здания, в которых предпочитали работать частные детективы из любимых мною романов, а на первых этажах располагались бары, тату-салоны и магазины, торгующие специфической продукцией: виниловыми пластинками, сувенирами психоделической эры или чучелами.