Читаем Невидимый свет полностью

Араканцев сгреб в кучу все эти газетные листы и устало положил на них, как на подушку, голову.

— Что с тобой, Андрей? Ты за последнее время на себя не похож!

— Ничего особенного. Просто мне противно, и я устал круглые сутки драться с орангутангами. С таким трудом благодаря тебе получил я должность обезьяньего надсмотрщика на фабрике Пфейфера, а теперь я вижу, что все это напрасно. Один я не могу взбунтовать обезьянье стадо. А проникнуть на остров Нейверн, чтобы изучить тайны дрессировки, чтобы взорвать изнутри это дьявольское дело, мне по-прежнему не удается. Твой отец упорно не доверяет мне и не пускает на ферму. Вот и все! Я просто переутомился, а потому, может быть, мне и лезут теперь в голову дикие, нелепые мысли.

— Какие мысли?

— Прости меня, Долли, но мне начинает казаться, что я плохо знаю тебя. У нас начинается борьба, лютая борьба. В этой борьбе и ты когда-то хотела принять участие. А теперь мы видим тебя одной ногой в лагере наших врагов. Не надо волноваться, Долли! Я не виню тебя, виновато воспитание. В таких семьях, как твоя, умышленно затягивают детство, оберегая от жизненных сквозняков. Поэтому ты и сейчас еще ребенок, и что говорит тебе сухая скучная фраза «классовая борьба»…

— Чего ты хочешь от меня, Андрей?

— Я говорил это уже несколько раз. Убеди отца бросить эту грязную работу.

— Не может! Я говорила с ним и более резко. Я спросила его, как он мог согласиться работать ради темных, подлых интересов Пфейфера. Он опустил голову и только ответил: «Мы бедны, моя девочка, а я уже стар…» Он был так несчастен в этот миг. Кроме того, он всегда упирает на то, что его работа имеет большую ценность с чисто научной стороны.

— Но как он не понимает, что и чисто научный труд, если его повернуть другим концом, может принести обществу только вред? Ты пожимаешь плечами? Он непоколебим? Хорошо, испытаем еще одно средство. У меня на него есть некоторая надежда. Достань вот из этого моего кармана конверт.

— А почему у тебя перевязана рука?

— Это работа твоего Гами. Он единственный из всей оравы, к которому я даже приближаться не рискую. Тотчас пускает в ход зубы или руки. Не может забыть, что я ускользнул из его лап тогда, помнишь, в Вермоне? Благодарю! Вот теперь смотри — в конверте всего лишь четыре карты. Не удивляйся, но все дело во фраке. Да, да, во фраке! На днях, одолжив его приятелю, получаю от него на другой день эти четыре карты. Он нашел их в кармане фрака. Долго я ломал голову, как они могли попасть ко мне. Ведь я карт за всю жизнь в руки не брал. Начал припоминать, когда и где я надевал в последний раз фрак. Вспомнил: в Вермоне, в казино «Ритца». Тогда все стало ясно. Эти карты уронил Пфейфер, а я их поднял. Помнишь, когда он играл с твоим отцом? Необыкновенное волнение твоего отца за игрой, необыкновенно удрученный вид его после проигрыша — все это говорит о том, что в тот раз была не простая, обыденная игра.

— О, да, да! После этого случая отец уже не играл! Не странно ли?

— Ну, вот видишь! Есть все основания предполагать, что за той игрой скрывалось нечто более серьезное. А потому я хочу переслать эти четыре карты Григорию Николаевичу.

— Зачем?

— Они крапленые!

— Что ты говоришь? Какая подлость, какая грязь!

— Что же ты хочешь от Пфейфера? Вся его жизнь, вся его деятельность — это сплошная игра краплеными картами. Посмотрим, какое действие произведет на твоего отца это открытие.

— А если никакого?

— Тогда дело за тобой! Ты, пользуясь доверием отца, постараешься быть частым гостем на острове Нейверне, изучишь все мелочи дрессировки, а главное, способ, каким можно взбунтовать рабов-обезьян.