– Я тебя сейчас отведу наверх, там диванчик мягкий, ты посиди там чуть-чуть, хорошо? Я пулей деуа сдеуаю – и домой поедем. А там и папа вернется. Мы вместе всё решим. Не воунуйся. Всё, тихо, тихо. Я с тобой.

Усадив дочь на диван, Оля побежала вниз, звоня напарнице, выскочила на улицу, глубоко вдохнула и стала ждать, когда длинные гудки сменятся на знакомый голос. А там уж как-нибудь объяснит, попросит срочно приехать и подменить.

Напарница согласилась, только надо чутка подождать, пока соберется и закажет такси.

Теперь звонок Калитеевскому. Быстро, коротко, без лишних вводных. Спасибо, хорошо. Большое спасибо, Антон Константинович.

Бежать до больницы через двор было бы слишком долго, хотя всего ничего. Оля позвонила коллеге из реанимации:

– К вам сегодня девочка поступиуа, с отравлением. Да, медикаменты. Мы с Валей ездили. Угу. Да. Она, да. Суушай, узнай, пожаууйста, как состояние, что да как. Не-не, ничего, это знакомые ко мне обратились. Свои люди. Беспокоятся, сам понимаешь. Там столько таблеток было. Угу. Спасибо. Да, хорошо, спасибо.

Теперь Володя. Оля зажала значок микрофона под непрочитанными сообщениями, увидела, что запись пошла, смахнула зажатый микрофончик влево. Напечатала: «Позвони мне срочно».

Нажала вызов, включила громкую связь. Почему-то хотелось не просто услышать, что муж взял трубку, а увидеть, как на экране появляется его фото, потом цифры, записывающие длительность звонка, и тогда уже отключить громкую связь и поговорить нормально.

Муж не отвечал.

Громкие гудки, прорываясь через маленький динамик, разлетались эхом по темному двору.

Оля сбросила звонок. Рукав, согнутый в локте, сам собой метнулся к лицу и зажал рот, так что стало трудно дышать. Из закрытых глаз потекло по щекам – обидно и горячо.

Оля вытерла глаза, проморгалась, вытерла еще раз, опустила рукав, выдохнула, потянула тяжелую дверь на себя. Нужно идти к Кате и везти ее домой.

Дочка сидела там же, на диванчике. Разглядывала фикусы. Рассеянный взгляд, беззащитные коленки из-под длинной куртки.

– Ну вот, – Оля присела рядом, боясь сказать лишнего. – Щас мою напарницу дождемся и поедем.

Катя кивнула и придвинулась к маме.

У мамы засветился телефон, высветилось имя: «Андрей Реанимация».

– Аууо.

Ногтем указательного пальца мама ковырнула себе кожу возле ногтя большого пальца. Воспаленное красное пятнышко.

Заметила взгляд дочери, спрятала руку в карман. Отложив телефон на подлокотник, посмотрела на фикус.

За стеной в ординаторской что-то громко упало – глухой тяжелый звук. Как будто человека уронили или сбросили на пол мешок с картошкой.

Черт бы с ним, со звуком.

– Ма-а-ам?

Оля молчала.

– Да блин! Ну мам! Не молчи.

Оля тряхнула головой, будто приходя в себя:

– Не воунуйся, пожаууйста. Мы вместе со всем разберемся.

– В смысле, – Катя заплакала, – почему разберемся? Что тебе сказали?

– Сейчас напарницу мою дождемся и домой поедем.

– Что тебе сказали?

– Ч-ч-ч-ч-ч, – Оля ответила то ли дочери, то ли самой себе, потянулась поцеловать Катю, запуталась в волосах. – Мы со всем разберемся.

«Меня не пугают ни волны, ни ветер», – вспомнилось дочке Саратовых. На льдину, цепляясь распухшими пальцами, взбирается из воды, преодолевая тяжесть намокшего пальто, одноклассница Женя. Во рту у Жени трубка искусственного дыхания, и через трубку она говорит Кате: «Я не Старуха, я, видишь, как плаваю. Ты не бойся, я никому не расскажу».

– Давай папе еще раз позвоним.

– Хорошо. Позвоним, конечно.

– Мама, мне страшно. Мама.

Оля отвернулась, пряча лицо, сжала губы и быстрым движением ладони, не дыша, вытерла щеку. В глазах отражалось окно с безучастными фикусами на подоконнике и темным больничным двором снаружи.

<p>Глава 10</p>

Оля! Когда ты уехала, я сделал засечку своего роста. На косяке. На каком, не скажу: приедешь, поищешь.

Так вот, через два дня сделал отметку еще раз. Глянул – а она на одиннадцать сантиметров опустилась! Это значит: я, когда без тебя, немного усыхаю. Или много? Одиннадцать сантиметров – это как, по-твоему? Будешь ты меня любить, если я стану еще ниже к твоему приезду?