Читаем Невидимый Саратов полностью

Вместо глаз округлились белые таблетки. Классная руководительница держит пластмассовый венок с черной лентой. У школьников в руках такие же. Все смотрят на Олю белыми кругляшками. Вчера дети были живые, а сейчас прозвенит звонок и их увезет скорая. Вот девочка выходит вперед, белый носок съехал с синюшной ноги, она подходит к учительнице и говорит: «У меня ноги окоченели». Тогда учительница берет медицинский молоток и бьет по коленным чашечкам: «Сейчас разомнем, главное разминка, без разминки на тот свет нельзя». Девочка не чувствует молоток и спрашивает: «А с чем я на тот свет попаду? Нам на истории говорили, что Харону нужно заплатить». Учительница сует пальцы в рот, выдергивает у себя золотой зуб и дает девочке: «Подарила б солнце – очень далеко. Подарила б горы – очень высоко. Подарила б море – очень глубоко. Прими от меня на добрую память этот подарок, пусть он станет твоим верным попутчиком и помощником на пути к счастливой загробной жизни от школьного крыльца». Поднимается ветер, дети подбрасывают венки, вынимают из глазниц крупные, размером с блюдечко, таблетки, кладут в рот и проглатывают.

Скорую тряхнуло, и Оля очнулась, гипнотизируя экран телефона: сообщения мужу по-прежнему висели непрочитанными.

Набрала дочку, дождалась гудка. Облегченно выдохнула, сбросила звонок.

«А зачем звонила-то? Что бы я ей сказала? Что тут школьница, твоя ровесница, таблеток наелась? И другие скандальные новости в сериале “Скорая помощь”. Зачем-то же всё-таки позвонила. Сердце не на месте.

Ладно, потом. Не сейчас».

* * *

Саратов много куда ездил с женой. Много как ездил. В смысле по-разному бывало.

Однажды ездили за грибами на мотоцикле с люлькой. Достался от клиентов – нечем было расплатиться за памятник для могилы, предложили взять мотоциклом. А Саратов возьми да согласись. Правда, мотоцикл сломался через неделю, а потом вообще оказалось, что он ворованный.

Одной морозной зимой застряли посреди степи в «икарусе»: дорогу замело. Ничего, под утро выбрались.

Как-то раз ехали совершенно одни в вагоне (если не считать проводницу, которая появилась только перед отправлением и по прибытии). Оля тогда несколько раз прошлась от первого купе до последнего, как бы невзначай открывая двери – чтобы удостовериться. А если будут люди, сказать:

извините, ошиблась, мне не сюда. Убедившись, что они одни, Саратовы устроили в купе некоторый праздничный разврат, пристраиваясь впотьмах на столике, на нижней полке, в проходе. Утром смеялись и сокрушались, что стоило снять на видео.

Всякие случались путешествия.

А вот ехать с женой в машине скорой помощи Саратову еще не доводилось. И уж тем более лежа в кармане ее медицинского халата.

Что в первую очередь: а в первую очередь удивляло спокойствие. Абсолютно спокойно за девочку. Как будто Олин приезд сам по себе гарантировал хороший прогноз. И за себя с женой – тоже спокойно: перестало болеть, где болело. Где хотелось узнать, проследить, выследить, докопаться до правды.

Как будто поиграл случайно и в следователя, и в наблюдателя, а затем получил пропускной за кулисы жизни – с возможностью глянуть разок, и сразу обратно.

Оставалось дождаться захода солнца.

Через голубую хлопчатобумажную сетку поддувал бриз знакомого запаха – дезодорант жены. Ни с чем не перепутать. Белый скошенный колпачок. Один – на полочке в ванной, другой – на комоде в спальне. Оба одинаковые. И вместе с дезодорантом – молочно-теплый привкус взволнованной кожи.

По другую сторону халатного плена – и Саратов укорял себя, что не может туда не смотреть, – выглядывающее на вдохах округлое, горячее, сжатое плоскими пиалами лифчика.

Не об этом сейчас нужно думать, Воуодя.

Скорая мчалась в больницу, опережая судьбу или отставая от нее.

Когда – даже не если, а когда, ведь у заколки железная воля, – получится вернуться в свое тело, нужно помочь траве, закрыть должок перед Зеленым Братством. Надо найти улитку. Надо столько всего сделать.

«Оля, Оля, ты правда тогда показала письма подругам? Я выберусь, я обязательно выберусь, и мы поговорим. Сядем, как начнем говорить – не остановишь.

Ты недавно сказала мне: “Спокойной ночи”, а я сделал вид, типа сплю. Еще долго лежал, старался дышать как спящий. А сам всё слышал, и слышал, и слышал это твое ласковое “спокойной ночи”. Как это было приятно, ты не представляешь.

Потом мне показалось, что я проглотил твое “спокойной ночи”. Случайно, знаешь, как косточку от черешни. А потом спал, как конь, который из цирка сбежал. Вытоптал всю карту мира, теперь храпит. Я проглотил твое “спокойной ночи”, как песню Майи Кристалинской. Помнишь? “По ночам из шоссе в шоссе пролетают машины, шумя двумя парами фар”».

Ничего из этого Саратов не сказал, а только представил, быстро, моментально, как в коротком сне, когда выключаешься на несколько секунд и видишь сюжет длиной в полчаса.

Хоть он и ошалел от накатившего покоя, успокоения, но не переставал думать о девочке, в ладони которой просил вещи помочь, просил смерть остановиться, просил жизнь вмешаться.