– А вы… – Саратов обдумывал вопрос. – Чем вещи в доме отличаются от вас, например? Четки ведь тоже можно хранить дома.

– А мы другие. Мы для молитвы, а не для угоды в быту.

– Ну а другие предметы? Почему я не слышу, допустим, в салоне сейчас коробку передач? Или вон газету? Или обувь? Или какое-нибудь барахло в бардачке? Оно же всё тоже создано человеком. И вроде как не дома находится.

– Если вещи молчат, – ответило какое-нибудь барахло в бардачке, – это не значит, что они не могут говорить.

Саратову стало досадно от таких размышлений. И всё же он подытожил, что найдет, как расколдоваться обратно из заколки-невидимки, и когда найдет, не пойдет ни к какому Дядь Вите разговаривать про четки.

– Давайте я здесь выйду. – Оля уложила сумку на колени и дождалась подходящего момента, пропустив пару машин. – Спасиб, Дядь Вить! Удачного дня!

Саратов узнал местность.

До работы жены оставалось всего ничего. Пройти через аллейку, потом мимо магазина, дальше за светофорами начинался длинный зеленый забор. Он и вел к шлагбауму, за которым была станция скорой помощи.

Мир резко повернулся – это жена оглянулась и помахала рукой Дядь Вите, оставшемуся в пробке.

Подул теплый ветер.

Оля тряхнула головой, глядя под ноги.

В это мгновение силки, державшие Саратова, ослабли. Веревки волос скользнули, теряя натяжение. Не в силах зацепиться хотя бы за одну из них, Саратов сорвался и, вертясь в воздухе, полетел вниз.

Падать оказалось не больно.

Гораздо больнее было видеть сквозь траву уходящую жену, не заметившую, что у нее из волос только что выпала невидимка.

<p>Глава 3</p>

Оля! Помнишь, как мы играли в подглядывания, когда были одни?

Ты делаешь вид, что ты одна, что меня нет, что никто не видит, долго раздеваешься. А я стою снаружи за окном, смотрю. Снимаешь футболку, стягиваешь шорты, расстегиваешь лифчик, укладываешься, долго ничего не делаешь, даже почти укрываешься, как будто ничего-ничего не случится, как будто я ничего не увижу, ты передумала, пропало настроение. Если бы ты знала, как я волновался, как я боялся, что ты передумала мне показывать.

А ты перевернулась со спины на живот, приподнялась и показала.

Я не знаю, как это объяснить, я почувствовал тогда все ягоды в кустах, как они висят и наливаются, такие маленькие и такие тяжелые, спелые, и у меня было такое же чувство. Хорошо, что я не ягода в кустах, а то бы ничего не увидел и потом уже тоже не увидел, не узнал бы, как ты себя трогала, как ты говорила плохие слова, которые становятся хорошими, и их хочется повторять.

Если бы ты знала, как это было красиво. Честно говоря, я сфотографировал. Потом несколько раз смотрел. Там плохо видно, окно бликует, но всё равно очень красиво.

Помнишь, ты говорила мне ночью, уже потом, что я как будто на холостом ходу? И еще удивлялась, где я так устал? А я не устал, это просто из-за той фотографии. Я смотрел ее накануне как угорелый и… ну ты понимаешь. А сказать было неудобно. Неловко. А сейчас удобно и ловко.

Пока писал письмо, опять подумал про ягоды и еще подумал: что я, Игорь Николаев, что ли, малиновое вино тут у нас, что ли.

Малиновое не малиновое, а был тот вечер, было ужасно хорошо.

Хочу тебя во всех местах.

В.

* * *

На одном из недавних вызовов – скорая тогда приехала к бабушке-сердечнице – Оля увидела старую собаку. Животное не лаяло на врачей, зашедших во двор, только махнуло хвостом и вернулось в будку, откуда в прошлые разы и вовсе не высовывалось.