Читаем Невидимые связи полностью

– Согласен, но хочу предупредить: сначала я должен буду проверить ваши показания.

– Что ж, будем считать, соглашение достигнуто.

– Итак, я вас слушаю.

– Начну с того, – Генрик Лепато уселся поудобнее, –

что я знал Лехновича еще во времена оккупации. Мы с ним были в одной группе «Шарых шерегов». Мне тогда не было еще и семнадцати. Вместе мы принимали участие в различных операциях. И вдруг – провал. Все наше звено попало в руки гестапо. Схватили нас на месте сбора при подготовке к очередной операции. Не оказалось с нами только Лехновича. С первых же допросов стало ясно, что немцам известно о нас почти все. Из Повяка8 вскоре нам удалось переправить на волю записку, в которой мы сообщали, что нас предал, по всей вероятности, Лехнович. У

каждого из нас были тогда громкие подпольные клички, но знали мы друг друга и по именам, поскольку до войны состояли в одном харцерском отряде9. Одним словом, я знал, что Ястреб – это Станислав Лехнович.

– Вам известно, чем завершилась вся эта история? Ваша записка попала к адресату?

– Не знаю. Часть нашей группы была расстреляна в развалинах гетто. Остальных разбросали по разным концлагерям. Выжить посчастливилось немногим. После войны я не вернулся в Польшу. Но вот, много лет спустя, мне попалась в одном из научных журналов фамилия польского ученого-химика Станислава Лехновича. Я тут же вспомнил

8 Повяк – тюрьма в Варшаве.

9 Харцеры – так в довоенной Польше называли бойскаутов.

и подполье, и провал, и те подозрения, которые пали тогда на Ястреба.

– И оттого приехали в Польшу?

– Нет! Я действительно приехал лишь прочесть лекции.

Естественно, одной из причин поездки был, конечно, интерес к родине, к тому, как живут теперь мои бывшие соотечественники. И все те минувшие дела, о которых я рассказал, меня, понятно, мало уже интересовали. Теперь я

– гражданин Великобритании. За пребывание в застенках гестапо и в лагере я получил от ФРГ достаточно высокую компенсацию, а на Западе я привык к тому, что любое дело можно урегулировать посредством денег.

– Даже дело чести?

– Даже дело чести. Правда, как у поляка по происхождению, у меня свой взгляд на этот счет. Но в рассказанном мною случае речь о чести, или, во всяком случае, о моей чести, не шла; о чести Лехновича – может быть. Собираясь в Варшаву, я заранее решил непременно повидаться с бывшим Ястребом. Тем более что с его именем у меня были связаны и некоторые другие сомнения.

– А именно?

– Дойду и до них. В Варшаве профессор Войцеховский принимал меня очень любезно и сердечно. Я высказал ему пожелание познакомиться с доцентом Лехновичем, о котором слышал как о восходящей звезде польской химии.

Профессор лестно отзывался о своем бывшем ученике и, казалось, остался доволен моей просьбой. Как выяснилось позже, доцент тоже жаждал повидаться со мной и даже убедил Войцеховского организовать в субботу у него в доме дружескую встречу за карточным столом, где бы мы и встретились.

– И встреча состоялась именно там?

– Нет, еще днем Лехнович позвонил мне в гостиницу

«Бристоль», где я остановился, и предложил вместе пообедать, а затем уже ехать к Войцеховским.

– И вы согласились обедать в обществе человека, который, возможно, выдал вас в руки гестапо?

– Я вижу, романтизм не угас еще в Польше, – улыбнулся англичанин. – Лично я отнесся к этому несколько иначе и согласился встретиться с Ястребом – мне интересно было узнать, что он расскажет. А сомневаться не приходилось, что он коснется прошлого.

– И ваши ожидания оправдались?

– Лехнович опасался, не приехал ли я с целью его разоблачения. Он стал уверять меня, что невиновен и еще во время оккупации был создан специальный суд, который занимался расследованием дела и установил подлинные причины провала. Нас выдал якобы некий агент гестапо –

жених сестры одного из наших товарищей. Он узнал через нее некоторые сведения о нашей группе, и гестапо установило за нами слежку. Лехнович сказал также, что этот предатель по решению подпольного суда был расстрелян через месяц после нашего провала. А он, Лехнович, не смог тогда явиться к месту сбора, поскольку попал на Праге в облаву и несколько часов просидел в каком-то подвале. Он утверждал, что в Военно-историческом архиве сохранились документы по этому делу и я могу при желании с ними ознакомиться.

– Вы проверили его слова?

– Нет. Просто не счел нужным. Я же говорил вам, полковник, что весь этот давний пламень в душе моей уже угас. В заключение нашего разговора Лехнович попросил меня не разглашать этой истории, сохранить в тайне наши прежние отношения и принадлежность к «Шарым шерегам».

– Вы не станете возражать, если мы все-таки проверим эту подробность биографии Лехновича?

– Пожалуйста.

– Был ли между вами разговор о Войцеховском?

– Да. Лехнович много рассказывал мне и о нем, и о его супруге, которой я прежде не знал.

– Как он о них отзывался?

– В самой превосходной степени. Я, признаться, был даже несколько удивлен. Обычно доценты не слишком-то жалуют своих профессоров. Они ведь мешают их карьере.