— Дурак! — холодно припечатал Зорган, отходя от колодца. — Ладно хоть мне повезло не родиться таким же доверчивым и благородным дураком…

— Я не дурак, — несговорчиво прошептал Вольдемар, расслышав последние слова своего палача. — Я — воин, и моя судьба еще не исчерпана…

Он и сам не понимал, что за странные мысли пришли в его голову, откуда они взялись и к чему породили эту столь непонятную, бесконечно загадочную фразу…

А Гедрон лла-Аррастиг прищурил свои и без того узкие глаза, задумчиво рассматривая три лежащих перед ним вольта, символизирующих Вампира, Злодея и Ведьму. Говоря откровенно, он и сам не ожидал, что именно по его черной воле их судьбы переплетутся столь крепко и неожиданно, свиваясь в тугую нить предназначения. И, надо признать, предназначения весьма неприятного и нежеланного для хитроумного чернокнижника. Но Гедрон ехидно усмехнулся и снова соединил пальцы в сложном магическом жесте, явно замышляя недоброе…

Неустойчивые весы капризной удачи начали склоняться в его сторону.

Глава 3

Герр Хайнц Беренбаум — бессменный староста небольшой деревеньки Ренби, расположенной на севере маркграфства Эйсен, всеми уважаемый и вполне зажиточный пейзанин, горестно вздыхал, сидя за крепким дубовым столом на кухне своего нового двухэтажного дома. Проделывал он это донельзя основательно, на полном серьезе и даже с немалой долей врожденного, сугубо природного артистизма, что неподдельно свидетельствовало об одном: сие ответственное действо стало для него давно привычным, регулярным и не лишенным удовольствия. А ведь если копнуть поглубже и разобраться, то, по обыденным деревенским меркам, кручиниться старосте было совсем не от чего. Проблем с урожаем в этом году не намечалось. Свиньи плодились, будто кролики, а треклятые кролики и того хлеще — оборзели вконец и грозили не только заполонить вместительный сарай до самых стропил своим не поддающимся исчислению приплодом, но и выплеснуться в конюшню. Любимая кобыла герра Беренбаума, носившая кокетливую кличку Бабочка, разродилась настолько замечательным по всем статьям жеребчиком, что приехать полюбоваться на будущего чемпиона деревенских скачек соизволил даже сам маркиз Вульштрасс, эмпир в тридцатом поколении и по совместительству хозяин близлежащего города Вилько. Восхищенно расхвалив шустрого гнедого стригунка, бодро гарцевавшего по загону, маркиз выразил абсолютную уверенность в блистательном будущем сего потенциального чемпиона. Дабы не лишать подрастающую гордость округи счастливого жеребячьего детства, выражающегося, по мнению умного дворянина, в яслях, полных отборной пшеницы, он освободил старосту от уплаты всех налогов сроком аж на целых три года. Подобной щедрости в Ренби еще не видывали, как и столь беспрецедентного везения, так и сыплющегося на начинающую седеть голову дородного, благообразного герра Хайнца. В довершение ко всему к средней дочке Беренбаумов на днях посватался не абы кто, а именно он, кумир всех девиц на выданье, белобрысый Ганс, сын вильковского ювелира и первый жених в округе. Румяная, будто садовая роза, Хильке Беренбаум цвела тихой радостью, срочно закупая приданое и иногда обжигая родителей безмолвным, кротким, но выразительным взором голубых, обычно стыдливо потупленных очей. Здоровяк Ганс ходил гоголем, безмерно гордясь неоспоримой пригожестью своей длиннокосой, сноровистой невесты. Вот и день свадьбы уже назначили, по исконной эйсенской традиции: в первый осенний месяц, как раз на конец уборки урожая. И, казалось бы, чего же старосте желать еще — живи да радуйся! Ан нет — укрывшийся на кухне герр Хайнц продолжал вздыхать украдкой, старательно скрывая свои горести от дотошливых и безмерно любопытных соседей, справедливо побаиваясь их падких на сплетни языков.

Хотя односельчане и так время от времени потихоньку судачили насчет его семьи, правда, без особого усердия и злости. А впрочем, милости, словно из рога изобилия, щедро сыплющиеся на дом герра Хайнца, не удивили никого. А ведь как по-другому-то? Род Беренбаумов недаром считался самым старинным и крепким во всей деревне, да и сама фамилия старосты означала не что иное, как «первый человек в Ренби». Вот то-то и оно! Но, несмотря на все жизненные блага, герр Хайнц продолжал вздыхать, причем чем дальше — тем протяжнее и печальнее. Возможно, в его простодушном сердце затаилась какая-то страшная печаль, неведомая всем остальным?

От унылых раздумий старосту отвлек грохот нового чугунного горшка, только на прошлой неделе купленного на вильковской ярмарке, а потому еще толком не обожженного и к старому ухвату не приспособившегося. Староста осуждающе посмотрел на жену, внесшую шумный диссонанс в размеренный поток его неторопливых и чрезвычайно скорбных мыслительных изысканий.

— Ох и беда же у нас приключилась! — вполголоса простонал герр Хайнц, мелодраматично хватаясь за голову. — Ох и горе же!