Читаем Невезучие полностью

Затаив дыхание, он слушал предания о страшных богинях-сестрах, олицетворяющих Рождение и Смерть, о троих их братьях, а также об обитающем на Нижнем уровне могучем демоне Амбопу, покровительствующем шаманам племени умбуту и научившем их тайной магии н’гуду. Магии, совершенствованию в которой Нгубуду посвятил долгие и долгие годы. Наверное, будучи совсем не глупым, старик догадывался о присутствии странного ученика, прозорливо выбирая для своих уроков удобные Трею места. Частенько, освободившись от тяжелого бремени песка и вытряхивая его из складок крыльев, дракон находил заботливо приготовленную для него высушенную и выдолбленную изнутри половинку тыквы, наполненную прохладной водой и бережно накрытую широким пальмовым листом. То было подношение шамана, считавшего драконов любимыми детьми богов. Трей благодарно опустошал объемистую посудину, но и сам, прилетая в очередной раз, всегда оставлял у входа в шатер Нгубуду связку сладких, произрастающих в их оазисе бананов или же тушу только что изловленного пустынного джейрана, имевшего не только острые, винтом закрученные рога, но и сочное, мягкое мясо. Нгубуду принимал подарки с неизменной радостью, низко кланяясь в сторону скрывавшего Трея склона и призывая милость судьбы на его зубастую голову. Трей тихонько посмеивался, дивясь чутью шамана, никогда не ошибавшегося и всегда правильно угадывавшего бархан.

Изо дня в день, расправив огромные крылья и отбрасывая четкую тень, Трей часами парил над просторами величественной пустыни, заинтересованно наблюдая и изучая все происходящее внизу. Иногда ему встречался торговый караван, направляющийся от побережья в сторону скрытого в центре Намбудии города Руксора, процветающего под управлением молодого фараона Джигеха. Цепочка невозмутимо пережевывающих жвачку верблюдов и суетливо семенящих мулов лениво змеилась между дюн, на горбах и спинах покачивались тюки с дорогими эльфийскими шелками, бивнями слонов из Канагера и выкованным в Нарроне оружием. Торговля испокон веков оставалась делом прибыльным, но чрезвычайно трудоемким и опасным, требующим проявления недюжинной храбрости, смекалки и расчетливости. Отчаянные ликерийские пираты обнаглели до того, что отваживались заплывать даже в теплое Море Туманов, беспрестанно терроризируя все ундорское побережье. Впрочем, весьма тяготевший к роскоши фараон Джигех платил полновесным золотом, поэтому среди торговцев нередко отыскивались настоящие сорвиголовы, готовые пуститься во все тяжкие и осмеливавшиеся ради благосклонности руксорского владыки рисковать собственной свободой, жизнью и грузом.

Налетавшись всласть, Трей возвращался в родной оазис и с ликующим воплем восторга обрушивался в воды рокочущего водопада, щедро вливавшего свои прозрачные струи в голубую гладь прекрасного озера. На галечной отмели нежились десятки драконов, вполголоса обмениваясь сплетнями и ведя неторопливые беседы. Стройные пальмы склоняли отягощенные кокосами верхушки к поверхности животворящей влаги, цветки лотоса нежно розовели в тихой заводи, и Трею казалось, сама жизнь течет здесь неторопливо и однообразно, ничуть не меняясь на протяжении часов и столетий.

— Холодно, — сердито ворчал Трей, размеренно взмахивая крыльями, — до чего же здесь холодно! И подумать только, это в самый-то разгар лета. А чего уж говорить о холодной красногорской зиме, когда реки встанут и покроются толстой коркой льда, а с неба полетят белые снеговые мухи?

Нет, тогда он, как и положено каждому уважающему себя дракону, вернется домой, в пустыню, или, на худой конец, выберет пещеру поуютнее, набьет ее сухой ароматной травой и завалится в сладкую зимнюю спячку. С раскатистым похрапыванием до самой весны!

Морда предвкушающего отдых Трея озарилась широкой улыбкой довольства. А весной он выйдет из облюбованной пещерки, произведет разведку с воздуха да найдет себе королевство побогаче. Сначала до заикания зашугает местного правителя, потом слопает парочку задиристых баронов поупитаннее, прихлопнет половину армии и наложит щадящую контрибуцию в виде ежедневной коровы…

«Не-е-ет, коровы мне маловато! — Дракон плотоядно облизнулся. — Пусть добавят пару молодых барашков для ровного счета, и тогда я, так уж и быть, смилостивлюсь да оставлю людишкам в целости и сохранности их жалкие поля и домишки. Не стану жечь посевы, не разрушу города. Ну, может, чисто ради выпендрежа, еще поднапрягусь и украду несколько девиц помоложе да посимпатичнее. Пусть они мне пещеру прибирают, с барашков шкуру снимают…»