Глаза, все более утомлявшиеся по мере того, как день продвигался к вечеру, с трудом разбирали бесчисленные театральные рецензии, среди которых был и отчет о легендарном представлении «Ричарда III» с Бутом-старшим[64] в главой роли, которое произвело сенсацию в театре на Холидей-стрит вечером 2 ноября 1821 года, и сообщение о потрясающем портрете обреченного протагониста «Макбета», созданного Эдмундом Кином.[65] Однако большая часть эссе Монтагю касалась совершенно (и заслуженно) безвестных актеров и пьес: мистер Джордж Бонифейс в роли капитана Бленхайма в «Неограненном алмазе»; мисс Эффи Джермон в роли Сэлли Скрэггс в «Индийских набросках»; мистер Чарльз Мэтьюс-старший в роли Боба Тайка в «Поездке в Париж» и прочая малозначительная халтура.

Но ни в одной статье я не находил ни малейшего намека, который позволил бы нам разгадать страшную тайну рокового слова «NEVERMORE» или пролить свет на личность призрачной женщины-убийцы.

Постепенно процесс чтения сделался чрезвычайно изнурительным, как из-за всевозрастающего напряжения органов зрения, утомленных этой работой, так и из-за неумолимого убывания дневного света, уже едва просачивавшегося в окно. Отложив газету, я прикрыл разболевшиеся глаза и бережно помассировал их кончиками пальцев. Крокетт, разделяя испытываемый мною дискомфорт, попытался зажечь стоявшую на столе лампу, но поскольку ее масляный резервуар оказался пуст, полковник задул спичку и объявил:

— Полагаю, пора ставить точку, старина. Свет тут ни к черту ни годится.

— В самом деле, быстро угасающий дневной свет не дает адекватной нашим потребностям иллюминации, — признал я. — Сверх того, хотя плотная ткань носового платка уберегла меня от множества респираторных раздражителей, коими насыщен здесь воздух, она в то же время сделала крайне затруднительным сам акт дыхания… В то же время, — после краткой паузы добавил я, — не хотелось бы прекратить нашу работу, когда еще так много остается несделанным.

— Как же быть?

Я с минуту поразмыслил над этим вопросом, а затем предложил:

— Мы могли бы отнести непрочитанные газеты на Эмити-стрит, чтобы я продолжил изучать их в более удобной обстановке своего кабинета.

С некоторым сомнение поглядывая себе под ноги, Крокетт заметил:

— Их тут страсть как много, этих газет, По. Дотащить их до коляски — и то не простое дело.

— Конечно, это будет нелегко, — согласился я, но тут мне в голову пришла новая идея. — Но ведь юный Джесс и его друзья рвались помочь нам, — напомнил я полковнику. — Самое время призвать их на помощь.

— Неплохая мысль, — одобрил Крокетт. — Посмотрим, удастся ли пригнать их сюда.

Он поднялся с места и поспешно вышел. Я воспользовался передышкой для того, чтобы развязать узел и снять с лица платок, испустив при этом протяжный вздох облегчения.

Минут через десять или пятнадцать полковник вернулся со всей юной четверкой в поводу. Молодые люди охотно взялись помочь нам и поволокли газеты в коляску под затянутое и абсолютно неправдоподобное повествование Крокетта о его явно вымышленном столкновении с огромных размеров представителем вида Amiurus lacustris, которого он на своем грубом провинциальном диалекте именовал «огромищной каракатицей».

Наконец, дело было сделано, и, распрощавшись с юным Джессом и его товарищами, мы отправились на Эмити-стрит и спустя примерно двадцать минут прибыли к моему скромному обиталищу. Выйдя из коляски, я прихватил стопку газет и понес ее на крыльцо. Поскольку обе руки у меня были заняты, я вынужден был возвестить о своем приходе, чуть отведя назад правую ногу и один раз, но достаточно внятно ударив ботинком в дверь. Секундой спустя дверь распахнулась, и на пороге предстала Матушка с выражением столь явственного смятения на лице, что мысли мои немедленно обратились к болезни Виргинии и сердце пронзил страх.

— Что случилось, дражайшая Матушка?! — воскликнул я. — Неужели с Виргинией беда?

— Ох, Эдди, как хорошо, что ты нашелся! Нет, нет — с Виргинией все в порядке. Но ко мне только что заходил молодой офицер полиции по имени Карлтон — он искал тебя и полковника Крокетта.

— Да в чем же дело? — настаивал я. В этот момент рядом со мной появился Крокетт, также нагруженный охапками газет Монтагю.

— Произошло что-то ужасное, — простонала Матушка. — Вы оба идите скорее на Калверт-стрит.

— На Калверт-стрит? — переспросил я.

— Да, — повторила Матушка. — В Музей Балтимора.

ГЛАВА 27