Читаем Nevermore полностью

Подобно многим верованиям, любимым массой, тезис об сравнительном экономическом равенстве всех членов нашего общества имеет лишь косвенное отношение к истине. Разумеется — и к счастью — американцы избавлены от той аристократической иерархии и системы привилегий, коя основывается исключительно на случайности рождения, но тем не менее лишь весьма недальнозоркий наблюдатель мог бы упустить из виду крайнее неравенство в положении различных классов жителей Соединенных Штатов. Как бы ни были мы привержены идеалам эгалитаризма в теории, на практике в Новом Свете отмечается столько же неравенства, сколько в Старом. Биржевые магнаты ступают столь же горделиво по улицам Манхэттена, как по улицам Лондона, их жены и дочери столь же уверенно отстаивают свои притязания. Тщеславие человеческое и стремление к отличиям, со-природное нашему, увы, чересчур земному естеству, не поддается изменениям в силу одного лишь политического или законодательного принципа.

И можно было бы даже предположить, что коммерческие основания американской системы делают ее еще менее привлекательной в некоторых существенных аспектах, нежели европейские аристократии, ибо, сколь бы незаслуженным ни было богатство и могущество знати, приобретенное всего лишь по праву наследства, в исторической перспективе люди высокого происхождения, как правило, являлись первостепенными покровителями искусств, в то время как у нас на родине обладателями большого богатства сплошь и рядом становятся незаслуженно преуспевшие представители торгового сословия, лишенные всякого вкуса к музыке, живописи или изящной словесности. В итоге доминирует в Америке филистер, а люди таланта, я бы даже осмелился сказать — гения — в области литературы и искусства зачастую оказываются сведены к самым скромным, если не вовсе ничтожным условиям.

Такие размышления породил во мне вид роскошного особняка Никодемусов. Я и прежде слыхал немало рассказов об его архитектурной экстравагантности, однако воочию видел впервые.

В осуществление плана, который мы наметили накануне, полковник Крокетт прибыл на Эмити-стрит вскоре после завтрака в красивой коляске, любезно предоставленной ему сверхщедрым хозяином. Забравшись на сиденье рядом с первопроходцем, я убедился, что его бодрое настроение успело восстановиться и свойственная ему добродушная веселость нисколько не пострадала под назойливым холодным дождем.

Двадцатипятиминутное путешествие по сырым безотрадным улицам привело нас к цели. Усадьба Никодемусов, занимавшая целый городской квартал, была окружена высокой стеной из прочного кирпича. Над воротами этого надежного бастиона караулили две резные свирепые фигуры с туловищами льва, крыльями стервятника, оскаленными мордами драконов и когтистыми лапами орла.

Мы проехали между этими фантастическими статуями, напоминавшими хищных химер, что сторожат ворота древних храмов Ближнего Востока, и двинулись дальше по извилистой дорожке под разросшимися ветвями множества старых, гигантских дерев, пока не попали в мощеный двор, откуда открывался вид на странный, гротескный, до крайности идиосинкратический фасад прославленного особняка Никодемусов.

Пока полковник выходил из коляски и привязывал поводья к богато украшенной резьбой коновязи, я в молчаливом изумлении созерцал фасад этого уникального здания. Его владелец, он же и архитектор, Джозайя Никодемус, в юности вел полную приключений жизнь моряка — сначала в качестве юнги, потом рядового матроса, и так, поднимаясь постепенно, сделался третьим, вторым, первым помощником и, наконец, капитаном китобойного судна «Грампус». В этих различных званиях он совершал вояжи во все края мира и своими глазами видел древнюю славу Греции и величие Рима, экзотическую роскошь Востока, и дикую красу черной Африки, и райскую прелесть Полинезийских Тропиков.

Вернувшись на твердую землю, Никодемус вложил заработанные деньги в кораблестроение и постепенно достиг успеха, превзошедшего самые невероятные ожидания. Разбогатев свыше всякой меры, он решил построить себе резиденцию, где сочетались бы все чудеса, некогда в юности ослепившие его взор. Эта редкостная амбиция воплотилась в поразительном здании, высившемся теперь передо мной.

План его отличался пестрым и крайне дисгармоничным сочетанием всех архитектурных украшений, от средневековых башен до коринфских колонн и восточных минаретов и резных контрфорсов, характерных для итальянского барокко, — в целом эта немыслимая смесь придавала зданию фантастический облик замка из «Тысячи и одной ночи», как будто оно родилось в таком виде из бурного воображения чересчур одаренного ребенка.