До того момента я изучал эту вырезку исключительно с целью выявить наиболее известных из присутствовавших в публике горожан, имена которых упоминались в заметке.

Теперь же мне пришло в голову, что ключ к загадке следует искать в другой, а именно в конкретной пьесе, которую давали в тот достопамятный вечер 1807 года. Как читатель, конечно же, помнит, то была великая трагедия Шекспира «Король Лир», в которой моя мать стяжала единодушные взволнованные аплодисменты за вдохновенное исполнение роли Корделии — святой, обреченной дочери престарелого монарха.

Я достал с полки зачитанную книгу — полное издание драматических произведений Шекспира — и, вернувшись за стол, раскрыл тяжелый том в кожаном переплете на нужной странице. Минуту спустя я до такой степени погрузился в этот величественный (хотя, признаться, местами несколько затянутый) шедевр, что перестал замечать свое окружение.

К тому времени, как я достиг почти нестерпимой развязки, глаза мои были влажны, грудь вздымалась и густой ком слизи, именуемый globus hystericus, перекрыл мне гортань. Потрясающий образ затравленного старика, баюкающего труп жестоко обиженной и все же неизменно ему преданной дочери, оказался не по силам для моих и без того перенапряженных нервов, тем более что перед моим мысленным взором безжизненная фигура в объятиях глухо завывающего короля превращалась в мою покойную мать. Отложив в сторону тяжелую книгу, я уткнулся лицом в ладони и горько заплакал.

Постепенно поток слез унялся. Столь мощным, столь неотвратимым было заклятие, налагаемое возвышенным гением Шекспира, что вскоре я снова потянулся за книгой и заглянул в другую его пьесу — потом в еще одну — ив еще одну. От этого занятия меня ненадолго оторвало возвращение Матушки, которая заглянула ко мне в комнату сказать, что они с сестрицей возвратились с рынка. Несколько минут мы провели в приятной, хотя не слишком поучительной беседе, а затем я вернулся к чтению. Так протекали часы, пока угасающий свет за окном кабинета не возвестил мне о скором приближении вечера и визите полковника Крокетта.

Часто отмечалось, что не имеющие себе равных творения Шекспира вмещают весь человеческий опыт, все, что нам дано знать о природе, человеке и о «бедном, голом двуногом животном»,[34] которое обитает на этой земле. Вот почему английский поэт Кольридж,[35] чьи мнения о литературе, не всегда оригинальные, всегда звучат чрезвычайно авторитетно, справедливо назвал Стратфордского Лебедя так: «несметнолик Шекспир»[36] И если б когда-нибудь я оказался на борту океанского судна, чей экипаж, взбунтовавшись, в жестокой резне расправился бы с офицерами, а немногих уцелевших пассажиров предал на волю волн в скудно снаряженной шлюпке, и случись так, что волны выбросили бы меня на тропический остров, обитаемый лишь дикими каннибалами, ядовитыми змеями и кровожадными хищниками, полагаю, я бы и там нашел утешение, если бы моим постоянным спутником оставался этот том в кожаном переплете — непревзойденный опус Шекспира.

Чтение «Лира» и других пиес в тот день укрепило во мне ощущение почти сверхъестественного изобилия неистощимого воображения Барда. Кажется, все аспекты бытия отражены в его трудах, каждая степень благородства и низости, предательства и самоотречения, любви и ненависти, возвышенной трагедии и грубой, буйной комедии. И только одну маленькую деталь я так и не обнаружил на этих страницах.

Как бы я ни старался, я не нашел ничего, что могло бы пролить свет на значение угрюмого, непостижимого слова «NEVERMORE».

ГЛАВА 19

Среди бесчисленных примеров несравненной мудрости, содержащихся в корпусе пьес Шекспира, я числю бессмертные слова меланхолического Жака из пасторальной комедии «Как вам это понравится»: «Весь мир — театр, в нем женщины, мужчины — все актеры».[37] Принимая во внимание, в какой степени каждому человеку с самого раннего детства приходится скрывать глубины своего существа за маской общепринятых приличий, мы вряд ли осмелимся оспаривать фундаментальную истину этой сентенции.