Читаем Неугомонный полностью

Но вообще-то все правильно. Сейчас действительно июль и ночь. Валландер лег было спать и вдруг вспомнил, что через несколько дней у сестры Кристины день рождения. Он с давних пор взял в привычку писать сестре единственное в году письмо и отсылать его вместе с поздравлениями. И потому опять вскочил, ведь и не устал пока, а тут подвернулся хороший предлог не валяться в постели, ворочаясь с боку на бок. Он сел за кухонный стол, вооружился бумагой и авторучкой — подарком Линды на пятидесятилетие. Первые слова оставил как было, ночь в июле, не стал менять. Письмо получилось короткое. Описав, сколько радости доставляет ему Клара, подумал, что в общем-то рассказывать больше нечего. Год от года письма становились все короче. Он мрачно спросил себя, чем это кончится. Перечитал написанное, решил, что вышло убого, но добавить совершенно нечего. Теснее всего связь с Кристиной была в последние годы жизни отца. Позднее они встречались, только когда Валландер, бывая в Стокгольме, находил время ей позвонить. Совсем непохожие, они вдобавок сохранили совсем разные воспоминания о детстве и уже после недолгого разговора замолкали, настороженно глядя друг на друга: неужели нам вправду больше нечего друг другу сказать?

Валландер запечатал конверт и вернулся в постель. Окно было приоткрыто. Издалека доносились тихие звуки музыки и праздника. В траве под окном что-то шуршало. Я правильно сделал, что уехал с Мариягатан, думал он. Здесь, за городом, слышны звуки, каких я раньше никогда не слыхал. А сколько запахов, в особенности запахов.

Он лежал без сна, размышляя о вечерней поездке в Управление. Он ее не планировал. Но поскольку компьютер барахлил, пришлось около девяти вечера отправиться в Истад. Чтобы не сталкиваться без нужды с коллегами из вечерней и ночной смены, он прошел через гараж, набрал код, отпирающий дверь, и добрался до своего кабинета, никого не встретив. В одной из комнат, мимо которых он тихонько прошмыгнул, слышались голоса. Один из собеседников был крепко выпивши. Валландер порадовался, что вести допрос выпало не ему.

Перед отпуском он поднатужился и уменьшил горы бумаг на столе. Так что сейчас стол выглядел чуть ли не призывно. Швырнув куртку в посетительское кресло, он включил компьютер. Ожидая, пока машина, тихонько гудя, загрузится, достал две папки, которые держал в ящике под замком. На одной написано «Луиза», на другой — «Хокан». Написано подтекающей ручкой. Первую папку он отложил, сосредоточился на второй. Одновременно в голове вертелся разговор с Линдой, состоявшийся несколько часов назад. Дочь позвонила, когда Клара спала, а Ханс поехал за памперсами в магазин, открытый по вечерам. Без лишних слов Линда сообщила, что Ханс ответил на все вопросы о родительских деньгах, о восточногерманских контактах матери и о том, есть ли что-то еще, о чем он перед ней умолчал. Сперва он обиделся, воспринял вопросы как недоверие. Пришлось долго убеждать его, что речь идет исключительно о случившемся с его родителями. Ведь, что ни говори, сейчас они подошли вплотную к тому, что в итоге может оказаться убийством. Ханс успокоился, понял ее намерения и постарался ответить.

Валландер достал из заднего кармана сложенную бумажку, развернул. Там он записал самые важные пункты Линдина рассказа.

Только когда Ханс приступил к нынешней своей работе, родители попросили его стать их личным банкиром. Сумма составляла тогда около двух миллионов, а теперь возросла до круглым счетом двух с половиной. Они объяснили, что это сэкономленные деньги вкупе с наследством, доставшимся Луизе от одной из родственниц. Сколько составляло наследство, а сколько — родительские доходы, он понятия не имел. Родственницу звали Ханна Эдлинг, умерла она в семьдесят шестом, а была владелицей нескольких модных магазинов в Западной Швеции. С налогами все было в порядке, хотя в первую очередь Хокан каждый год ворчал на грабительские, по его мнению, имущественные налоги, установленные социал-демократами. А когда этот налог упразднили, Ханс — тут в его голосе сквозила глубокая печаль — не сумел поговорить с Хоканом о том, что, стало быть, удастся еще кое-что сэкономить.

«Ханс сказал, что его родители относились к деньгам весьма своеобразно, — сказала Линда. — О деньгах не говорят, они просто должны быть».

«Хорошо сказано, — ответил Валландер. — Так говорят о деньгах солидные представители общественной верхушки».

«Они и есть верхушка, — сказала Линда. — Тебе это известно, незачем тратить время на обсуждение».