Читаем Неугомонный полностью

Машину он оставил на парковке у вокзала. И сейчас, перейдя через железнодорожные пути, пошел туда короткой дорогой по утоптанной тропинке, ведущей к заднему фасаду красного вокзального здания. Неожиданно его резко толкнули в спину, и он упал. Перед ним стояли два молодых парня, лет восемнадцати–девятнадцати. Один в кофте с откинутым капюшоном, другой в кожаной куртке. Парень в кофте сжимал в руке нож. Кухонный, успел подумать Валландер, а в следующую секунду парень в кожаной куртке кулаком ударил его по лицу. Верхняя губа треснула, потекла кровь. Новый удар, на этот раз по лбу. Парень был сильный и бил с размаху, словно себя не помнил от злости. Потом принялся теребить Валландерову одежду, требуя бумажник и телефон. Валландер, защищаясь, поднял руку. Все это время он одним глазом следил за ножом. И вдруг сообразил, что парни перепуганы куда больше, чем он сам, и что дрожащую руку с ножом можно оставить без внимания. Метнулся к парню с ножом и попытался дать ему пинка. Промахнулся, но сумел схватить парня за запястье и резко вывернуть. Нож отлетел в сторону. В тот же миг Валландер почувствовал мощный удар по затылку и опять упал. Удар был так силен, что он не мог подняться на ноги. Стоял на коленях, чувствовал, как холод от сырой земли проникает сквозь штанины, и думал, что вот сейчас его убьют. Но ничего не происходило. Когда он поднял голову, парней рядом не было. Ощупал затылок — ладонь стала липкой. Медленно встал, в глазах потемнело, пришлось ухватиться за ограду, тянувшуюся вдоль рельсов. Несколько раз глубоко вздохнул и зашагал к машине. Парни исчезли. Затылок кровоточил, но не сильно, так что дома он сам разберется с раной. Похоже, обошлось даже без сотрясения мозга.

Он посидел в машине, не включая зажигание. Из одного мира в другой, думал он. Сижу в театре, где чувствую себя посторонним, ухожу оттуда, и меня швыряет в мир, с которым я сталкиваюсь чаще всего. На сей раз избили меня и под угрозой была моя собственная жизнь.

Больше всего он думал о ноже. Давным–давно, в самом начале его полицейской карьеры, в мальмёском Пильдаммспарке какой–то психопат, вконец съехавший с катушек, нанес ему тяжелое ножевое ранение. Лезвие прошло в считаных сантиметрах от сердца. Еще бы чуть–чуть — и он бы не прожил все эти годы в Истаде, не увидел бы, как подрастает дочка Линда. Его жизнь оборвалась бы, не успев толком начаться.

Он помнил, о чем тогда думал. Есть время жить, и есть время умирать.

В машине было холодно. Валландер завел мотор, включил печку. Снова и снова мысленно прокручивал нападение. Все еще находился в шоке, но заметил, что внутри закипает гнев.

Он вздрогнул от стука по стеклу, решил, что парни вернулись. Но увидел пожилую седовласую женщину в берете. И приоткрыл дверцу.

— Так долго держать мотор на холостом ходу запрещено, — сказала она. — Я гуляю с собакой и засекла по часам, сколько ваша машина стоит тут с включенным мотором.

Валландер молча кивнул и поехал прочь. Той ночью он долго лежал без сна. Когда последний раз глянул на часы, было уже начало шестого. А наутро пропал Хокан фон Энке. И Валландер так и не заявил о совершенном на него нападении. Никому не сказал ни слова, даже Линде.

Когда и через двое суток Хокан фон Энке не вернулся, Валландер начал осознавать, что произошло что–то серьезное. Он до сих пор сидел на больничном и, когда будущий зять позвонил и попросил его приехать в Стокгольм, не задумываясь решил съездить. Как он понял, о помощи вообще–то просила Луиза. Но предупредил Ханса, что в работу полиции вмешиваться не станет. Этим делом занимаются стокгольмские коллеги. Полицейские, которые вмешивались в чужие дела и влезали на чужую территорию, никогда симпатии не вызывали.

Вечером накануне отъезда в Стокгольм — а вечера ранней весной стоят светлые — он навестил Линду. Ханса, по обыкновению, дома не было, он вечно перерабатывал со своими «финансовыми спекуляциями», как Валландер называл их про себя. Кстати, из–за этого Валландер в первый и пока что последний раз повздорил с будущим зятем. Ханс бурно запротестовал: дескать, он и его коллеги такими примитивными вещами не занимаются. Когда же Валландер спросил, в чем конкретно заключается его работа, он не сумел в ответ назвать ничего иного, кроме тех же спекуляций валютами и ценными бумагами, дериватами и хедж–фондами (тут Валландер с готовностью признал, что в этом не разбирается). Вмешалась Линда, сказала, что ее отец не силен в нынешних загадочных и оттого пугающих финансовых инструментах. Раньше Валландера наверняка бы возмутили ее слова, но теперь он заметил тепло в ее голосе и развел руками в знак добровольной капитуляции.

Сейчас он, стало быть, сидел у них дома. Девчушка, по–прежнему безымянная, спала на ковре у ног Линды. Валландер смотрел на нее и вдруг, пожалуй впервые, осознал, что собственная его дочка никогда уже не будет сидеть у него на коленях. Когда у детей появляются собственные дети, что–то всегда безвозвратно уходит в прошлое.