Читаем Нэцах полностью

— Не стучать! У меня голова раскалывается — ужинать не буду! — Она с силой потянет за палец — распухший узел сустава не даст стянуть проклятую обручальную паровозную гайку. За эти сорок лет она сняла ее только в первые роды — по народным приметам, иначе было бы трудно родить. С Вовкой она в такую дремучую ересь уже не верила. Кольцо вертелось, но не снималось. Женька всхлипнет и зажмет рот рукой. Тщательно обслюнявит безымянный палец, обдирая кожу до ссадин, стащит гайку. А потом залезет на подоконник, откроет неудобную форточку в правом углу креста оконной рамы и метнет ее в густые сумерки Михайловской.

Ночью она вытащит из семейного альбома все Петькины и их общие фотографии, аккуратно мелко порвет и медленно, по частям сожжет в пепельнице, проконтролировав, чтобы ни клочка не осталось.

Ни за завтраком, ни вечером никто и не заметит пропажи.

Павлин

Нила после развода с Канавским устроилась на одесский завод пищевых концентратов. И от дома не так далеко, как Кодыма, и всегда худо-бедно, но при харчах — и кофе, и каши, и сухой суп в брикетах. Уже с голоду не помрешь. Каждый день она выбегала из дома под веселое треньканье трамвая, который проходил точно по Мельницкой. Нилку с ее улыбкой — «Как наше ничего? Приветствую лучших вагоновожатых Одессы!» — запомнили быстро. И теперь ей не надо было бежать на остановку на Алексеевскую площадь. Потому что уже через неделю после ее выхода на работу трамвай притормаживал напротив восьмого номера. А если она опаздывала, еще и нетерпеливо звонил. Как она умудрилась очаровать суровых вагоновожатых не «отвлекая водителя во время движения», одной фразой, одной утренней улыбкой, — загадка. Нила умудрялась найти общий язык с любым человеком в течение пяти минут после встречи взглядами. С любой торговкой на рынке, злым водителем, который запутался в бестолковых накладных, с любым матюкливым мастером или утомленным жизнью грузчиком. Всегда с какими-то шуточками и добрыми словами. И под ее обаянием растаяли даже одесские трамваи. Ей в наследство досталась Фирина птичья легкость и любовь.

— Да что же это такое! — изредка возмущались случайные пассажиры, когда трамвай, проехав метров триста от остановки, тормозил посреди маршрута и открывал переднюю дверь для какой-то вертихвостки.

— Тихо мне там будьте! — рявкала крупная вагоновожатая. — А то высажу-на!

И Нилка, прижав к груди сумку, запрыгивала в вагон. Жизнь налаживалась, можно было дышать полной грудью. Вот опять цены снизили в магазинах, кино показывают, почти напротив их завода к литейным цехам достраивают новые заводские корпуса. Ее все радовало ну или веселило.

После родов наконец ушла эта проклятая худоба, и Нила стала «на человека похожа» — как объяснили ей Ася с Ривой. Потому что «женщина без живота — как корова без хвоста». Теперь «глистой в обмороке» во дворе осталась только Полиночка.

Нила так и порхала в трамвай день за днем. Пока на торжественном собрании в честь тридцать девятой годовщины Октября не увидела его. Рядом с актовым залом стоял сам… Павел Кадочников. Самый популярный актер советского кинематографа, сыгравший в «Подвиге разведчика» и в «Повести о настоящем человеке». На его «Маресьева» она ходила смотреть двенадцать раз. Он был такой красивый, что Нила остановилась и просто вытаращилась.

— Ты чего замерла? — толкнула ее напарница.

— Смотри, Кадочников! — Нила, смеясь, ткнула пальцем в красавца, который, как нарочно, откинул со лба длинный волнистый чуб.

— Это ж Пава Собаев.

— Какой Пава?

— Ну его все так называют — Павел. Сергеевич, кажется. Наладчик на фасовке. Чистый павлин. Воображает о себе невесть что. Ты даже не смотри. Эта гнида поматросит и бросит. У него дольше недели никто не задерживался.

Нила все равно украдкой посматривала на этого павлина. Господи, до чего красивый, как в кино.

Почему Пава понравился Нилке, было совершенно очевидно. Бабы к нему липли лет с пятнадцати. Его демоническая красота — томный взгляд с поволокой, темный черешневый рот, густые блестящие кудри — однажды спасла ему жизнь. Собаев попал на фронт только в сорок четвертом семнадцатилетним и в первом же бою был легко ранен и сильно контужен. В госпитале полевой врач, хирург, тертая, жесткая тетка слегка за тридцать, увидела его и поплыла. — Нельзя, невозможно, чтобы такая красота погибла! — приговаривала она, осматривая сначала рану, а потом и всего Павлика в своем кабинете. — Я не знаю, кто тебя таким создал, — родители, природа, но такое чудо я от войны и смерти уберегу любой ценой.

Она продержит милого Павочку в госпитале почти полгода под разными поводами. Он будет честно рассчитываться натурой.

И если Котька женщин искренне любил без разбора, то Павел Собаев, единственный поздний ребенок, будет просто позволять себя обожать и так же просто и безжалостно прекращать отношения, когда они начинали его утомлять. А после появления на экранах Кадочникова ему вообще проходу не давали.