Читаем Неторопливое солнце полностью

На море видно, как турки - большая артель, человек тридцать - близко от берега, укрепив в воде столбы, растянули прямоугольником огромную красную сеть на кефаль; на столбах устроили сторожевые вышки, сидят на них по двое, по трое - следят за стаями. На берегу у них дюжина лодок, косые палатки, какой-то скарб... А ближе к городу - цветные кабинки на синеватом пляже, и купальщики, и столько лениво лежащих на песке, и кто-то катается на двух яликах вперегонку - все прозрачное, легкое, голубое... Но каждый день это, к этому привыкла Зиновья, а Федор говорит о своем:

- Я Моршанского уезду... Город Моршанский знаешь? Не знаешь, а у нас там собор знаменитый. Собор у нас там - вы-со-та!.. Его ведь выше Ивана Великого купцы наши умудрили возвесть; туды-сюды - хвать, запрещение: выше Ивана Великого не смей!.. Так его и сгадили весь план: купол обкорнали весь, и венциальные окна - ни к чему по четыре с половиной аршина, а их по двенадцати надо было аршинов: четыре сажня, ты то пойми!.. У нас дьякон там был, Краснопевцев, - как хватит "Многая лета", так и стекла вон. Ну, конечно, во всю силу голоса ему воспрещали... Из себя страсть какой видный, грива - во-о!.. И, бывалыча, всегда он пьян: купечество - всякому лестно, как такого дьякона не угостить?.. Побыл у нас год, а его к архиерею, побыл у архиерея год, а его в святейший синод требуют... Теперь небось такой шишкой стал, - сзаду богу намолишься.

Рассказал о дьяконе, - пошли монахи, потом какой-то помещик Можаров, потом казачьи лошади...

И к тому времени, как подошел потный Назар к кухне, Федор сидел уже на пороге, рядом с Зиновьей, Ваняткой и огоньком, и говорил мирно о кладах:

- Чабан один барашку пас... На дудочке себе играет на кургане, - это под самой Керчью, Золотая гора называется; сидит, - и сидеть ему очень удобно на плите на такой - каменная плита, гладкая; сидит раз, а тут, значит, дожжем ее подмыло, не очень уж она плотно к земле припавши; бу-ултых он с ней в яму, - скрозь земь провалился, пропал. Ищут-поищут хозявы чабана - барашка есть, а чабан пропал. Что за оказия, чабана нет? Барашка - вся чисто целая, а его и духу-звания нет. Вот другого наняли. А барашка, - где ее стан, она привычная, прет средь дня на Золотую гору, одна к одной головами, в круг, как ей обыкновение... Только этот новый подходит - голос человечий. Откуда это из ямы голос человечий подается? "Ты кто там?" "Чабан". - "Как туда попал?" - "То-се". Бежит новый к своим хозявам-грекам: вон, где он проявился, - сквозь землю провалился, шабаш! Те - хитрые веревки, лопаты, да туда. Оказалась пещера, в пещере - два гроба, а возле колодец, цыбарка на цепе, а дальше, спустя место, ворота... Со скольких это годов - никто не знает. Ну, конечно, кувшины такие старинные, золото, серебро. Вот какие, значит, вещи подходящие - это они, греки, себе обшарили все: пожалуйте теперь желающая полиция клад опечатывать... А сами в Керчи домов себе понакупили двухэтажных.

- Да, говорится, - двухэтажный, а заместо того - бумажный, - вставляет Назар.

- Ты вот говоришь, а теперь по Митридат-горе ребята ходят, землю мелкую собирают, просевают: монетки находят золотые. А то есть такие турки, - чем занимаются, никому это неизвестно, а небось богато живут: со щупами ходят. Как день, они щупы в руки - палки такие вострые - и идут, по горе ходят, так, будто прогулка это у них, а сами хитро землю щупают: может, где подастся поглубже. Подалась - вот и готово дело: заметку поставят, ночью кирки на плечи, гайда на это место... Мало находят, что ли? А не хочешь, тетка у моей жены в Керчи погреб себе копала, две генуецких вазы нашла: одна ваза золотая - полнехонька с золотом, другая серебряная - с серебром полна. Не скажу, что она раньше того бедная была: по двадцати тысячев на трех сыновей положила, а как эти вазы еще - так она на дочь - со-рок тысячев!.. Жена моя службу у ней имела, горничной, а когда вместо кухарки. Она ей: "Вот дом приставский (взял под залог три тысячи, а отдавать - наворовать не поспел), вот этот дом, а при доме сад (хороший, четь десятины!) - вам с мужем, корову куплю вам, - живите". А она, стерва... в нашем быту гнуться надо, а у ней с теткой недостаток разговору вышел, из-за бабьих пустяков не помирились, - она от тетки по щеке получила, да сдачи ей. Та ее, конечно, за хвост на улицу... Вот почему у нас бедность.

- Да у тебя и жены-то нет, хромой, что врешь все?

- Как нет? Здесь нет, - в Керчи есть. С другим печником живет, - вот уж, почитай, лет пятнадцать она с ним... Я в это дело не вникаю: хочет он с нею жить, значит, мог он с ней ладу добиться, - ну, и живи.

И подмигивает Федор одним глазом.

- Ты что это мне все про клады? - сурово спрашивает Назар.

- Что?.. Думаешь - не бывает?.. Э-э, брат!

- Ты за кладом хочешь? Поспешай-поспешай, а то другой кто найдет... Поспешай.

Удивляется Федор:

- От моей хромоты мне теперь на Палац-гору? Эк ты, умен!.. Мое теперь дело пустынное, ровное... Раньше таким бы манером...