Читаем Нет мне ответа... полностью

Сегодня он уехал в город. Дела. А завтра, как и всегда, 19-го числа, поедем на могилу дочери. Марья Семёновна плачет, маленькая, старенькая, прижавшись к холодному чёрному камню плечишком, а Поля, бурная, но жалостливая душа, уговаривает её: «Баба, не плачь, пожалуйста! Ну, не плачь!» – и сама в слезах. Марья Семёновна говорит: «Поплачу, и мне вроде бы полегче». Душу они мою в клочья разрывают.

Сегодня ночью тяжкая гроза была, ливень, хряснуло чего-то на столбе, и свет погас. Надо о холодильнике думать, харч спасать, а я о ней, о дите: «Как она там, в лесу, одна, в такую страшную ночь?» Маленькие, бывало, как гроза, а грозы в Чусовом страшенные, залезут под одеяло, прижмёшь их к себе, и уже ладно, уже им неопасно, и они, глядишь, спят себе посапывают, к родителю прильнув. Быть может, эти-то минуты и есть самые главные, самые светлые в нашей жизни, когда дано тебе почувствовать себя защитником своих детей.

А теперь? Где мы? Где дети? Что с ними? Что с нами? Господи, какой конец-то у двадцатого, так хорошо начинавшегося века! Ведь погибаем и сами того понять не можем, и оттого гибели не страшимся.

Витя поехал в Вологду. Так рвался! Я знаю по себе: он надеется, что всё там, как прежде, и мама жива, и дом на месте, и друзья-приятели всё те же. Какие горькие разочарования его ждут! И сколько их было у меня. Всё сердце в ссадинах. И не защитишь и ничем не поможешь. Только время, только годы приносят забвение и утешение. Впрочем, больше надежды на них. В прошлом году маме исполнился 91 год со дня рождения и шестьдесят лет со дня гибели, а нету забвения, всё та же тоска по ней, по уже вечной матери, всё то же недоумение, заменившее острую боль. Почему так? Отчего и в жизни ей не было счастья, и смерть такая мучительная в молодые годы? В назидание другим? Во избавление их от мук? Но тогда Божий перст указал не туда и не на того, материны муки не убавили мук среди людей, и смерть её никого не образумила, добра не прибавила, ничему хорошему не научила.

Смерть ранняя, понуждённая вообще, видать, никому не нужна и ничем не оправдана. И война – самое отвратительное, самое безнравственное, подлое убийство и ничего больше. Повторись война, я нынче ни за что не пошёл бы на фронт, чтобы спасать фашизм, только назад красной пуговкой, и, спасая который, мы наконец-то добились невиданного и неслыханного счастья. И за ради этого умирать?.. «Фу-еньки!» Как говорит русский классик, проживающий за морем.

Ася! А с «затесями» сделай всё так, как наметила. И про пьянку выброси. Пьянки и без того много вокруг, да и в моих творениях многовато.

Вот на сём я и закончу, оставаясь сегодня не в рабочем состоянии, ибо снова гуляет гроза, надвигается ливень и шквал, тётке стало хуже, и меня с утра «загибат», как говорила бабушка.

Вчера во время грозы я вспомнил: как загремит – я к деду Илье с вопросами. «Ты зачем, деда, гремишь?» Он затрясёт бородой, захохочет: «Да это не я, это Илья-пророк». А бабушка из кути: «Он это, Витька, он камни на небе ворочает, на телеге ездит. Зачем ребёнка омманываш?»

Вот от них и пошёл выдумщик, да отпетый ещё. Вчера со слов тётушки написал я о смерти бабушки и сегодня не работник…

Обнимаю вас всех, целую и желаю хорошей жизни. Преданно ваш Виктор Петрович

7 июля 1991 г.

Овсянка

(С. Ермолаевой)

Дорогая Светлана!

Спасибо тебе и за книги, и за помощь с рукописью. Господь чем-нибудь поможет и тебе за твою доброту, хотя к добрым-то и честным людям он последнее время как раз и не очень ласков.

Осенью я продолжу работу над романом, а пока сижу всё ещё в деревне, и поскольку у нас каждый день льёт дождь, довольно прохладно, ничего не осталось мне делать, как сесть за стол и завершить «Последний поклон». Написал две заключительные главы и с печалью закончил работу, которая продолжалась почти тридцать лет и доставляла мне такое удовольствие, какового не доставляла ни одна книга моя.

Скажи и мужу своему спасибо за письмо. Спорить нам не о чем, поскольку главного предмета, о чём могли бы мы спорить, не было и нет, то есть армии как таковой у нас не было и нет. Есть загнанная в казармы толпа рабов, пользующаяся, кстати, уставом, писанным ещё для рабской армии Рима, и с тех пор на нём лишь корочки менялись. Всей дальнейшей работой в романе я как раз и покажу, как армия рабов воевала по-рабски, трупами заваливая врага и кровью заливая поля, отданные бездарным командованием тоже рабского свойства. Почти четыре миллиона пленных в один год никакая армия не выдержит, а рабы могут всё, они скот бессловесный, и скот этот воспитывается сперва казарменной системой, а уж и доводится, окончательно на колени ставится в самой казарме. Дедовщина так называемая нужна нашим дармоедам-генералам, как когда-то в лагерях блатная рвань нужна была, чтобы, ничего не делая и даже свои полторы извилины не утруждая, можно было управлять ордой рабов, одетых в военную форму.