Читаем Нет мне ответа... полностью

Когда пришло твоё письмо, я как раз дорабатывал первую книгу романа, через силу работал, так как своё время – позднюю осень и начало зимы – проездил, да на дурацких съездах просидел, а потом на исходе зимы и за стол засел вплотную. Но я умею себя заставить работать и в работе «разогреваюсь», словом, первую книгу я почти сделал – рукопись на машинке. Ещё один заход – правка, сверка, уточнения – и можно браться за вторую книгу.

У нас, как и у вас (сужу по сводкам погоды по телевидению), зима затянулась, и я очень устал, да ещё подпростыл тут, переболел и сейчас утром встаю трудно, разламываюсь, да если б на душе было посветлее и думы полегче, так и недомогание одолел бы скорее, а так…

Тоже надо думать, чем детей кормить, помогать погибающему местному издательству, поддерживать нашу совсем угасающую культуру и вообще всё время кого-то от чего-то спасать, поддерживать, хлопотать…

А коммунисты (в том числе и Хайрюзов), они что ж, хотели грешить, злодействовать и не каяться? А как же христиане-то несли свой тяжёлый крест? Эта партия сделала столько преступлений, что поколения Хайрюзова не хватит, чтобы отмолить их. Тем более что они и отмаливать не собираются, а всё на других сваливают, только вот на кого и куда? Перед ними пустыня, а сзади выжженная земля, кровь и кости убитого ими народа. Одно упрямство и кураж ими движет. Но они уже приговорены временем и человечеством, не может формация, даже такая, как коммунисты, существовать в мире, который их давно и справедливо ненавидит, считает антихристами. И кончат они свои дни нечисто, обязательно кусаясь, пья кровь и захлебываясь слезами, в том числе и своих детей.

Рассказы, детектив мне хочется пописать. Надеюсь, летом и попишу. Как напишутся – пришлю. Посылаю тебе календарик с собачкой, а твоим орлам с диво-звёздами, они их любят? У меня вон старший-то заявляет: «Чё? Эту вашу классическую музыку слушать? Не хватало мне!..» Дед ногти в кровь срывал, чтоб хоть к какой-то культуре прибиться, мужика в себе давил и задавить до конца не смог, а эти, наоборот, от культуры, как чёрт от ладана, в содом, в пещеру, в помойку… О Господи!

Ну, поклоны всем! Мужу твоему и парням и тебе отдельно кланяюсь. Виктор Петрович

27 марта 1991 г.

Красноярск

(В. Т. Невзорову)

Дорогой Василий Тимофеевич!

Я все собирался тебе написать, узнав о кончине Ирины Александровны. Да не знал, чего написать-то. По горю своему великому ведаю, что всякие слова тут бесполезны, а иногда и раздражительны, лишни. Скорбь, настоящая скорбь, не терпит ни суесловия, ни суеты. Носи в себе горе, страдай, и да поможет тебе Бог, более никто помочь не в силах.

Вот и затянул с письмом-то, а потом работа увлекла, ковыряюсь в романе, вроде бы первую книгу подвожу к завершению и устал, ибо своё время – позднюю осень и раннюю зиму – упустил и работал с перенапряжением. Сейчас рукопись на машинке, а я сплю беспробудно. У нас никак не начинается весна, всё холодно и ночами морозно, а хочется уже тепла, травы и солнца.

Тут и твоё письмо. Укор мне ещё один – не справляюсь с почтой и текучкой, да и с жизнью уже едва справляемся – дети подгоняют, на плаву держат. Хоть бы успеть подростить, на ноги поставить. Витя по туловищу-то большой, моя одежда и обувь ему уже в самый раз, а по уму… Да ведь ему 15 лет через месяц будет только, а они сейчас и до 50 норовят детьми оставаться.

Я очень и очень сочувствую тебе. Одиночество – это всё же страшная доля. Она взаимно и с обеих сторон неповторимо трагична. Умер у меня в Новосибирске старший друг, умнейший человек, труженик и наставник – Николай Николаевич Яновский. И овдовела Фаина Васильевна, его жена, человек яркий, театралка, владеющая несколькими языками. И пополивала-то она супруга, и капризы допускала, случалось, а Николай Николаевич с улыбкой, со снисхождением сносил всё это, и пережили они вместе столько горя, сколько на иной десятиэтажный дом советский хватило бы. Николая Николаевича садили три раза, но он остался могучим красавцем, умницей, застенчивым с друзьями и яростным с врагами, а они у него не переводились, особенно в партийных конторах. Не могли ему там прощать, что он умнее их, честнее и неуязвим ни с моральной, ни с материальной стороны. Осталась от него громадная библиотека, бесценный архив и бедная вдова в неутешном горе. Но ещё осталась добрая, прекрасная память, как и об Ирине Александровне.