Луч лазера играет на сиськах над барной стойкой, перекрашивая их из розовых — в голубые, а потом — в фиолетовые Ни черных, ни желтых, ни белых. В самом деле — какая разница. Крикнуть официантке: «Бэйби, еще пива!»

— Интересно, если ей крикнуть «пиздоглазая», она поймет, что я имею в виду?

— Я боюсь, Йонги, что ее поколение просто не знает английского — ну, кроме того, разве, который на коробках с порно. Традиция, то-се, — вот они и знают двадцать слов — «большой, горячий, сиськи» — ну и еще что-то. Ладно, возвращаясь к теме, — я просто думаю, какими благими намерениями вымощен путь туда, куда мы пришли. Политкорректность, да; код AFA, морфов не снимать, худых не снимать, толстых не снимать, белых с белыми не снимать, того не снимать, сего не снимать — политкорректность.

— Это, дорогой товарищ, еще не превращает сами намерения в ничто. Ты же понимаешь тоже, что мои фильмы — об этом, об этом, именно об этом! Особенно — «Смерть» будет об этом! Ну чего ж ты уперся, а?

А почему ему, собственно, так важно, так необходимо видеть мое имя в титрах? Я кладу деньги — чего еще ему надо? Почему же он уже битый час надрывается, пытаясь убедить меня считаться продюсером его картины — как всегда? Он хочет, чтобы я его хвалил. Он хочет, чтобы я им восхищался. Он видел бы в моем согласии легитимацию, признание правильности его идей, мою готовность открыто стоять на его стороне. В какой-то мере я предаю его сегодня; я чувствую, что его несет, что он начинает касаться тем, которых ему не стоило бы касаться, что где-то есть предел даже его пресловутому «праву художника» на раскапывание человеческих язв. Он думает: будет ли восхищаться мной человек, будет ли хотя бы поддерживать меня человек, откровенно говорящий, что не хочет упоминаний своего имени в связи с моим новым проектом? Особенно если этот человек создал меня, сделал меня, выходил, выкормил, давал деньги, давал аппаратуру и площадки, давал актеров и советы с того самого момента, как я начал заниматься этим странным делом? Ты должен перестать об этом думать, Йонги, мальчик; ты должен наконец сказать себе, что ты — художник, ты не можешь просто себе позволить думать о других, о том, что твой старый друг-отец-наставник брезгливо морщится, когда ты рассказываешь, о чем будет твой следующий фильм. Ты должен думать о деньгах и фильме — и больше ни о чем не думать. И я дам тебе денег, чтобы ты больше не думал ни о чем, кроме фильма А я еще долго буду себя мучить — что именно не смог переступить в себе? Чего испугался? Почему именно этот мальчик, не нашего поколения уже, делает то, за что нас, «брейкеров», ненавидели и гоняли двадцать лет назад, а именно — херит чужую брезгливость и чужие правила ради возможности сделать фильм таким, как ему приспичило.

— Мне это очень жаль, Бо. Очень. Ты прости за пафос, но когда я тебя указываю как продюсера — я же чуть ли не сыновним долгом руковожусь.

— Оставь, Йонги. Ты меня тоже прости за пафос, да, но что бы ты ни делал — я тобой горжусь и восхищаюсь. Ты с годами становился все смелей, я наблюдал за этим не без опасений, но всегда был за. Сейчас я тоже понимаю, что ты наверняка сделаешь гениальный фильм. Я и им готов гордиться и восхищаться. Я могу наврать тебе — мол, в этот раз, мне кажется, ты переходишь черту, мол, есть святые темы, мол, то, мол, се… Но дело, видимо, в том, что этой черты… ну, я сам туда не хочу. Я дам денег, это без вопросов. Но свое имя через черту не потащу. Ну извини меня. И ты же понимаешь, я надеюсь, — я не ответственности боюсь или чего-то такого, — я спонсировал пять твоих фильмов, неужели ты думаешь, что для кого-то останется тайной, кто именно спонсировал шестой? Просто для меня это вопрос, что ли, личной совести. Даже если это по— ванильному очень. Я готов быть ванильным, когда речь заходит о таких темах. Моего имени в этом проекте не будет. Извини меня. Ты понял?

Он кривится, но молчит. У меня есть еще один вопрос:

— Скажи мне, пожалуйста, ты выбрал эту тему только ради эпатажа?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Потому что люди всегда люди, Бо. Всегда.

Глава 31