– Спасибо, я ценю. Можно подъехать к вам с нормальным фотографом, снять вас по-человечески, может, вместе с мистером Еленько?

– Послушайте, Гэри, я одного не понимаю: кому, реально, это интересно? Я понимаю, если бы я была Ковальски, или Гарбо, или Самбери, ладно, но я же не звезда и не знаменитость.

– A кто?

4. Осталось три часа. Отменяется Мирра, что, наверное, к лучшему, поскольку именно сегодня, перед тем, что ждет вечером, нет никаких сил смотреть на ее сияющую мордочку и слушать, какой у нее потрясающий новый папочка Артур, как он щедро приносит ей игрушки, как он купил ей оранжевый «Коки-яки» с десятью режимами волны и как, в отличие от бывшего папочки Гэри, он никогда не отменяет назначенных с ней обедов, встреч и прогулок. Кэти озвереет, когда я попрошу перенести Мирру на завтра; наверняка откажет мне и будет права, в целом. Если задаться как следует вопросом, на что я сегодня променяю свидание с дочкой, надо бы пойти и повеситься. А я не вешаюсь. Я звоню Кэти.

5. Осталось два часа пятьдесят шесть минут. Три года как в разводе – и все равно, когда Кэти говорит таким тоном, у меня все внутри застывает. И в этом состоянии я сейчас должен написать восемь тысяч знаков про худшую порносерию года. Отвратительное, пафосное, нудное, вялое постановочное говно. Я в среднем смотрю, посчитал недавно, десять сетов в неделю. Я уже не представляю себе, как меня может вставить хоть что-нибудь такое. Сухой профессиональный интерес. Ни жилочка не дрогнет. Только раз в два месяца примерно и возникает надежда, съедающая, между прочим, большую часть моей зарплаты, – вот такая надежда, как сейчас лежит в животе теплым комочком, запускает вдоль позвоночника дрожащие горячие щупальца, стоит лишь подумать.

6. Остался час. По уму надо бы похерить и Карпова – тут минут двадцать туда-обратно и можно опоздать, на самом деле, если, скажем, вдруг особенная какая-нибудь пробка. С другой стороны – надо же хоть что-то сделать за день, завтра про них писать, а если утром ехать – потом весь день зашиваться. «Фрейлин» его смотреть совершенно уже невозможно; бедный Варди за последний год деградировал на глазах, лепит штамп на штампе, и это при том, что офигенно же когда-то работал, совершенно великолепно, но всех ваниль крючит, всех душит, ничего с этим не поделаешь, постановочное скучное болото, такое же постановочное и скучное, как чилли, между прочим, господи, говно, одно говно; надо столько смотреть, сколько я, чтобы понять, как все это неразличимо и однообразно, вне зависимости от того, целуется ли перед тобой супружеская пара – или та же супружеская пара насилует собственного сыночка. Все одно – фальшивое дерьмо, и никаким монтажом не снять с биона этой мерзкой фальши. И даже то, чего жду сегодня, от мысли о чем трясутся поджилки, – может, как всегда, потянуть душком этой самой фальши, оставить осадок мерзкой подделки, постановочной лажи, – черт бы побрал, черт бы побрал мою паранойю!

7. Осталось пятнадцать минут.

Глава 57

– Аааа, говнюк, вернулся!

Честное слово, я в дверь звонил с опаской: смертельно не хотелось получить в живот кроликом, или взбесившимся андроидом, или летающим унитазом, или еще чем-нибудь из милого окружения Щ. Но на этот раз друг мой дорогой трогательно тих и, как я понимаю только минут через пять после того, как ставится передо мной балансир с чаем, пугающе бледен. Представляется неладное; «Щ, ты в порядке?» «Я охуенно, у меня все как надо». «А то мне показалось – как-то с лица спал». «Это я тебе потом расскажу, на самом деле все как надо, все охуенно у меня».

Ну что ж.

– Ну, когда ты вернулся?

А собственно, вернулся я позавчера, но как-то в силах оказался дальше жить только сегодня – я приехал с лютой, неясно как подхваченной ангиной, такое впечатление, что в какую-то ночь у нас в гостинице не топили, я помню, что дико мерз, но утром подошел к батарее – нет, теплая вроде, не горячая, но теплая. А к вечеру уже лимфоузлы за ушами были, как у хомяка мешки. И в поезде казалось – я подохну, за те шесть часов, пока действует контрабиотик. Была температура, которую мы не могли сбить, и Волчек говорит – я бредил, что опаздываю на самолет. То есть доехал я уже, конечно, без ангины, но мокрый, как мышь и разбитый совершенно; два дня лежал, жрал витамины, катал на себе тонизаторы. Так что ты прости, я не позвонил даже.

– Фигня, фигня, я рад, что ты тут. Ну?

– Ну привезли одного.