Сцена четвертая. «Йонг Гросс и Политизированная Молодежь». Все окончено, святой великомученик Йонг Гросс тихо сидит в углу площадки и ждет, когда все уйдут, чтобы посмотреть результаты дня в компании верного оператора, не менее истерзанного, чем он сам. Актеры одеваются. Подходит мальчик, играющий черного медбрата. Говорит: «Спасибо, мэнь, спасибо тебе за этот фильм. У меня дядя и тетя переехали в Африку, в Бон-Чжуань. Я думаю, они будут мной гордиться, мэнь. Они переехали первыми в нашей семье, моя сестра с мужем тоже думают переезжать, там хорошо для детей, корни, все такое. Я думаю, это важно, но мне кажется, здесь, в Америке, тоже должны оставаться черные, мы не имеем права все уезжать заселять Африку, как бы нас ни тянуло к корням, это будет гетто, мэнь, мы не должны уходить в гетто, даже если это самое клевое гетто на земле, мы должны продолжать завоевывать мир, жить в нем вместе со всеми, мэнь». Йонг Гросс, святой великомученик, беззвучно стонет от усталости и силится улыбнуться. Добрый и вежливый оператор считает своим долгом спросить мальчика, хочет ли он сам когда-нибудь переселиться. «Я же говорю тебе, мэнь, – отвечает мальчик, – я хочу остаться здесь, я думаю, так надо. Я понимаю, что новое государство – это очень важно, что долг всех черных – заново заселить наш родной материк, сделать его процветающим, мэнь, лучшим местом в мире, самым продвинутым, этого требует от нас память обо всех, кто там умер, мэнь, потому что они не могли быть процветающим государством, у них не было образования и денег, ну, которые сейчас все дают на перезаселение – дотации и все такое, и у них не было, ну, культуры, как есть у нас, мэнь, и теперь мы должны сами сделать там совершенно все, новый черный мир, мэнь, великое африканское государство. Мой дядя преподает в первом африканском университете, так у них считается лучшая в мире лаборатория, по этому, ну, чем он занимается, и он учит детишек, которых когда-то вывез Красный Крест, а теперь они уже выросли и возвращаются в Африку вместе с нашими, американскими черными и идут учиться в университет, чтобы новая Африка была просвещенной Африкой, ты понимаешь? Но только я думаю, что здесь тоже кто-то должен остаться, и так почти все уехали, это, мне кажется, непорядок». Святой великомученик Йонг Гросс просит боженьку, чтобы боженька забрал его к себе на небо, потому что у него больше нет сил. Оператор говорит: «Да-да, я вас понимаю». А мальчик отвечает: «Поэтому я хотел попросить, мэнь, – можно вырезать из фильма, ну, то место, где я говорю: “Африка будет великой пустошью много лет – и великим уроком смерти для всего остального мира”? Я все понимаю, мэнь, но эта сцена просто-таки противоречит моим убеждениям, да».

Конец фильма: святой великомученик Йонг Гросс раскачивается на стуле и говорит оператору: «Я. Сейчас. Сойду. С. Ума. Я. Сейчас. Сойду. С. Ума. Я. Сейчас. Сойду. С. Ума. Я. Сейчас. Сойду. С. Ума». Апостол Оператор кладет руку ему на плечо и говорит: «Терпи, Йонги. Еще три дня – и мы закончили, слышишь?» Святой великомученик Йонг Гросс заходится в тихом плаче.

Глава 39

Будем мирно жить, никогда друг к другу не притронемся – и вот не притрагиваемся друг к другу, хотя, кажется, ничего не изменилось и все было хорошо, все было как надо – только вот обе чувствовали потом даже по запаху подушки, по колебанию занавески, по тому, как лежали ладони на одеяле – чуть согнутые, спрятанные, отодвинутые друг от друга подальше, – что больше не стоит друг к другу притрагиваться, не надо, не получилось. Первый раз в жизни не захотели меня, Афелию Ковальски, и мне бы разозлиться, мне бы обидеться, мне бы счесть ее фригидной дурой – но не вышло, потому что не получается почему-то думать о ней плохо… Ну, бог с ним, с телом; значит, подружки.

И вот сидит у меня на кухне подружка Вупи, рыдает, трясущимися руками жмакает обертку от креветок, слова сказать не может – захлебывается. Кто тебя напугал, кииииса, кто тебя обидел, ребеооонок? Что должно было произойти такого, чтобы в одиннадцать часов вечера ты на такси ко мне приехала – побоялась машину вести дрожащими руками? Вупи, кииииса, зайчик, ради бога, положи упаковку, скажи мне, что приключилось, – я же с ума схожу, ну, хотя бы кивни мне: это не здоровье? ты здорова?

Трясет головой утвердительно, как барашек, и снова захлебывается; Вупи, скажи мне: мааама? Так пугается самого предположения, что не только головой мотает, но даже выдавливает из себя «нет» – и сразу ыыыыыыыыыыыыиииииии! Руки ее отнимаю от расползшегося лица, детка, говорю, зайчик, давай так: я сейчас чай сделаю, дам тебе поесть, вот тебе полотенце, умойся, послушай меня внимательно: мы сейчас все разрулим, я тебе обещаю. Ты меня слыыыышишь?