Сержант Энди Губкин, Муад'Диб – ай, повезло тебе; Дэн пять лет досье собирал, а приказ об аресте будешь ты выписывать, и дело будет – твое, и лавры будут – тебе, и Фелли, кстати, всячески дает понять, что она этому совсем, совсем не рада, потому что она и так умирает от сострадания к дорогому дядюшке, – но выбора, выбора у нее нет, тянуть нельзя; к моменту, когда дядюшка выйдет из больницы и начнет свой джихад, она должна быть в юридической не-при-кос-но-вен-нос-ти – а физически… Ох, ну, лучше не думать пока. Физически вряд ли все-таки он…

– Так что же, мисс Ковальски, вы хотите сказать, что в студии снимались люди, не подписавшие договора о добровольности?

– Нет. Договоооор подписывали все. Но в договоре не значится, что сцена может выйти из-под контрооооля, – а сцена… всегда… мооожет… выйти… из… под… контроля… – (Косой – ап! – и все сглатывают слюну; вот зараза, думает сержант.)

– И часто ли сцены выходили, как вы выражаетесь, из-под контроля?

– На моей паааамяти – дважды.

– Дважды?

– Да, дважды.

Бедный Дэн, думает Энди Губкин, он бы душу продал за это дело.

Бедная Глория, думает Фелли, я этим делом душу дьяволу продаю.

Глава 85

– И все-таки они твоя семья, плюша. Я не знаю, что ты себе думаешь про Адель, но ты же любишь дочку?

Идиотка. Ладно, она в целом не идиотка, но когда напивается – ну фантастическая, космическая идиотка; это, значит, вот что у нее в голове, когда она трезвая, да?

– Ты, дорогуша, скажи, пожалуйста, прямо, что не хочешь со мной жить, а не рассказывай мне о моей любви к моей дочке!

– Плюша, я хочу…

– И поставь наконец бутылку!

Ставит так, что бутылка едва не падает; придерживает и ставит ровно: у нее едва хватает сил вытащить из-под бутылки кончик штопора.

– Виталичка, я хочу с тобой жить, но дело в том, что это неосуществимо, это даже я понимаю – мы не можем.

– Почему?

– Ну сам скажи – почему?

Вот сейчас мне искренне хочется ей заехать. По морде так заехать, легко и со вкусом, чтобы даже крякнуло чуть-чуть под рукой… Потому что она знает – почему, и я знаю – почему, но если она скажет – почему, то она получится очень, очень мерзкой девочкой, совсем нехорошей, а если я скажу – почему, я окажусь хорошим и рассудительным, но доведенным до состояния раздавленного червяка, и она, девочка моя, выбирает второе – ну что за идиотка!

– Хорошо, я тебе скажу почему: потому что ты считаешь, что у нас не будет денег, что я зарабатываю недостаточно, чтобы содержать тебя и еще семью, а семью я обязан содержать, потому что даже если мне плевать на эту курицу, я действительно люблю своего ребенка. Но ты думаешь: у нас не будет денег! – и не хочешь со мной жить. Это то, что ты хотела от меня услышать?

– Нет. Я хотела услышать: «Потому что у нас пока что нет денег» – и дальше короткое созидательное молчание. Но если ты предпочитаешь длинный истерический монолог – пожалуйста; суть не меняется, плюша, – пока что у нас нет денег.

– Ты капаешь вином на диван!

Резко поднимает бокал, вино проливается ей на грудь; поднимает грудь рукой и слизывает капли; шея некрасиво кривится. Ни капли пропустить не может. Алкоголичка.

– Прости. Так вот, плюша, нам надо не биться в истерике, а подумать, как мы решаем проблему.

– Ты хочешь сказать – как Я решаю проблему. Потому что ТВОЯ роль, как всегда, сведется к советам.

– Плюша, я работаю сутками, и ты это знаешь. Я не могу ничем другим сейчас заниматься, и ты сам вполне ценишь то, что я делаю. Если хочешь – я брошу роман и пойду работать официанткой. Я не думаю, что это сделает нас богаче, но тебе, наверное, будет легче от сознания, что не ты один занят добычей денег.

– О господи, Таня, прекрати.