Секунд десять все – и мы, и супружеская пара с девочкой лет шести – молчали, ожидая, что все немедленно наладится. Было совершенно, идеально, кромешно темно; я протянул руку и коснулся стеклянной стенки – она показалась мне несколько менее теплой, чем прежде. Проблема явно была элементарной – вырубилось электричество; лифт, соответственно, не двигался, не освещался, не отапливался и не вентилировался. Мне очень понравилось, что проблема настолько простая, и я сказал: «Сейчас они подключат запасной генератор, это от силы минута» – и тут ребенок зарыдал, а Вупи вздрогнула и закашлялась. Одна из мам девочки сказала: «Лисса, успокойся, сейчас мы поедем дальше, не больше минуты, ты же слышишь» (а я, кстати, к этому моменту понимал, что минута уже прошла), а ее жена, видимо, присела на корточки и притянула девочку к себе, потому что рыдания стали глуше. Я почувствовал, что кожа Ву под моей рукой покрыта мурашками, и пожалел, что не могу стянуть с себя собственную шкуру и укутать ее, бедняжку. Лифт остывал. Я все время ждал, что глаза привыкнут к темноте, и все время напоминал себе, что этого не будет – здесь нет никакого света, совсем, вообще, зрению не к чему приспосабливаться – и не к чему приспосабливаться слуху, потому что кроме наших собственных шебуршений никакой звук не доносится до нас. Вдруг резануло по глазам – одна из дам нащупала и открыла комм, экран засветился так ярко, что несколько секунд я жмурился. Коммы, естественно, не ловили сигнал на такой глубине – хотя в зале же ресторана стоял трансмиттер? но все равно почему-то не ловили, ни у кого из нас, – зато они давали свет, и стало полегче. Еще бы они тепло давали. «Послушайте, – сказал я, – одно ясно: весь наличный состав ресторана сейчас занят нами, нами и только нами. А мы должны быть заняты собой, собой и только собой». И еще восемнадцать минут, пока нас поднимали наверх, мы в кромешной темноте пели на пять голосов самые громкие песни, какие только могли вспомнить, – причем я с некоторым умилением выяснил, что моя будущая жена страшно, немилосердно фальшивит.

В вестибюль мы вступили под бравурное «Америка, Америка!» – но потом, в джете, усталость и перенесенный страх навалились так, что от машины к дому мы с Ву брели, держась друг за друга, и перед тем как вызвать лифт, переглянулись нехорошо – но все-таки вызвали. Вупи, как вошла в квартиру, просто прислонилась к стене и сползла на пол, а у меня еще хватило сил дотащиться до пуфа и кривовато плюхнуться на него – но уже не хватило сил переменить позу, и минут пять я лежал, внятно ощущая, как затекает нога, и наслаждаясь тем, что этот вечер, кажется, закончился, и тем, что тепло и свет, и тем, что ничего не булькает за стенами, не качается пол и у моих ног не рыдает в ужасе ребенок. «Надо сделать чаю», – сказала Ву; я немедленно ответил: «Надо». Никто из нас не пошевелился. Наконец она со вздохом поднялась с пола, выпростала ноги из тяжеленных туфель на платформе и как была, в плаще и с приклеенным к тыльной стороне ладони мокрым шариком зонта, пошла на кухню, а я все лежал и лежал и думал о том, что вот немедленно бы на пуфе и заснул, если бы не понимал, что уже через два часа проснусь от болей в затекшем теле и от того, что воротник плаща врезается в шею.

Когда забибикал чайник, я заставил себя подняться и пойти к Ву. Она посмотрела на меня исподлобья и сказала:

– Золотую свадьбу мы празднуем на самой высокой точке, какую сможем найти.

У меня возражений не было.

Глава 62

– Это совершенно не твое собачье дело!!!

И вот – пошла, пошла, пошла волна, которая всегда смывает с меня мой возраст, и все наработанное годами, и, в конце концов, умение, элементарное базовое умение общаться с этим человеком, ставить определенный барьер между своим мозгом и его словами, как-то отстраняться от него в подобных ситуациях; все смывает – и я немедленно становлюсь пятнадцатилетним пацаном, который когда-то схватил младшего братца за плечи и, потеряв всякий разум от его исчерпывающей, бесстыдной наглости, приложил затылком об батарею. Я вдруг ловлю себя на том, что уже несколько секунд держу руки за спиной – так остро, так мучительно мне хочется схватить младшего братца за плечи и…

– Немедленно понизь тон. Немедленно перестань на меня орать. Немедленно сядь – на тебя смотрят. А теперь помолчи три секунды и послушай очень внимательно то, что я тебе скажу, или я сейчас встану, и ты вообще больше никогда меня не увидишь.

Садится с видом человека, которого приволокли в застенок на смертную пытку.

– Ну?

Головка падает набок – истязуемый ангел.

– Это охуеть какое мое собачье дело, потому что тебя на эту работу устроили я и друзья мои, – это раз. Никого не ебет, что ты, мудак, наебывал людей, которые тебя наняли, – а ебет то, что ты подставил меня и Щ, то есть тех, кто тебя, урода, рекомендовал туда. Я вот сейчас, на месте даю тебе торжественную клятву – и не тебе, а себе: никогда я больше не занимаюсь твоим трудоустройством, все, завязали.