Читаем Нерусская Русь полностью

Эту точки зрения неожиданно поддерживают два филолога и семиотика: они считают, что в западном христианстве с XIII века появилось представление о нейтральном – о личностях, явлениях и поступках, которые не грешны и не праведны. Пока прямо не затрагивалась религия, западное общество могло изменяться, не ставя под сомнение свои важнейшие ценности. Научившись у арабов делать бумагу и создавая горнорудную промышленность, западные христиане и не грешили, и не приближались к святости.

А восточная церковь по-прежнему видела мир как столкновение абсолютного Добра и абсолютного Зла. Добрых и злых сил. Не было в мире ничего, что не было бы или праведным, или грешным.

Чтобы провести любые, даже самые скромные реформы, нужно было «поменять знаки»: провозгласить прежде считавшееся абсолютно праведное – грешным, а абсолютное Зло – таким же абсолютным Добром.

Для того чтобы учиться у Европы, Петру «пришлось» разрушить представление о странах «латинства» как о грешных странах, религиозно погибших землях. Одновременно надо было разрушить представление о России как совершенной стране, в которой все свято и ничего нельзя изменять.

Петр I объявил Святую Русь отсталой и дикой, несовершенной и грубой. Грешные западные страны, населенные чуть ли не бесами, объявил цивилизованными и просвещенными, источником знания и культуры. В такой перевернутой системе ценностей само собой получалось, что грешная, ничтожная Русь просто обязана перенимать мудрость у праведного ученого Запада. Теперь как раз немецкая одежда повседневна на обритых дворянах, на свадьбе же бородатых шутов их одевают в русскую народную одежду, а в гимназиях XVIII века русскую одежду будут заставлять надевать лентяев и двоечников. В НАКАЗАНИЕ – как столетием раньше надевали немецкую[5].

Вот и получается – любые изменения, любые движения культуры в православной стране должны приводить к разрыву с прошлым, к катастрофам. Точка зрения интересная, но берусь дополнить ее не менее красочным и довольно-таки мрачным повествованием о точно таких же катастрофах, разрывах, обрывах и катаклизмах, произошедших абсолютно во ВСЕХ странах, включая и западнохристианские.

Приведу только два примера: Тридцатилетняя война в Германии 1618–1648 годов по своему ожесточению, непримиримости сторон, чудовищным последствиям была несравненно страшнее и нашего раскола XVII века, и даже Гражданской войны 1917–1922 годов. Это «наша» Гражданская, продолжавшаяся 30 лет и приведшая к исчезновению трети, а в некоторых областях Германии и половины населения.

Масса протестантов бежала из Франции, Берлин в середине XVII века на треть был населен французами и баварцами. До сих пор в Германии много людей с французскими фамилиями… Они имели порой довольно большие неприятности в годы гитлеризма: даже если совершенно забыли о своем происхождении от французского предка.

В Африке возник новый народ африканеров (то есть африканцев), или буров (то есть бауэров – крестьян). Это потомки голландцев, французов и жителей северной Германии, вынужденные бежать из областей, где правили католики и где протестантов ждала смерть.

Второй пример – промышленный переворот в Англии XVIII столетия. Все ужасы «нашей» коллективизации – это пикник воскресной школы в сравнении с обрушившимся на Англию сюрреалистическим кошмаром. Половина населения стала «лишней», смерть от голода сделалась массовой. Даже в первой половине XIX века восстания подавлялись с устрашающей жестокостью, по стране бродили то ли банды, то ли повстанческие отряды «луддитов».

Когда забавный мистер Пиквик у Диккенса провоцирует губернатора на подготовку вооруженных сил для возможной попытки штурма города, российский читатель считал это лишь веселым проявлением чудачеств сословия джентльменов[6]. Но роман писался в 1836–1838 годах о событиях 1828 года. Упоминание о повстанческих отрядах было мужественным поступком со стороны Диккенса, и англичане прекрасно понимали, о чем идет речь.

Высылка в колонии «бездельников» – безработных, чудовищное законодательство и массовая ссылка в колонию «каторжников», продажа в рабство плантаторам англичан сыграли роль клапана; вследствие того «выброса» многих людей в колонии сама Британия в конце концов не взорвалась. Но в памяти британцев события эти были довольно жуткие… В литературе, в том числе в художественной, они отражены очень и очень широко.

Не хочется здесь рассказывать о таком страшном событии, как Французская революция 1789–1794 годов, которая была ничуть не менее страшной, чем «наша» Гражданская 1917–1922 годов.

В общем, никак не в православии тут дело.