Неужели перелом? Наше везение кончилось? Трибуны так ревели, негодуя, что я зажал уши, скрутившись калачиком.

Только не прелом! Если я выйду из игры, все пропало!

<p>Глава 25</p><p>Скрытые резервы</p>

Боль в ключице вытеснила свист и вой трибун, запоздалый свисток арбитра, потом — еще свисток, голоса ребят из нашей сборной — звуки будто закружились в водовороте, смешиваясь и растворяясь друг в друге. Осталась только боль — сперва резкая, потом — пульсирующая, и лишь спустя время накатило отчаянье. Приживая руку к ключице, я разлепил веки. Надо мной нависали головы защитников. На заднем плане Сэм толкался с темнокожим парнем, который меня ударил, на Бекханове висели Джикия и Руслан Топчи.

Судья растерянно замер, с ужасом глядя на беснующиеся трибуны и решал, как поступить. Размахивая руками, Карпин что-то ему объяснял, а рядом покачивался с пятки на носок Бердыев, готовый при надобности осадить Георгиевича.

Наконец судья решительно зашагал к нарушителю, взмахнул красной карточкой. Я закрыл глаза. Ну, хоть так. Нарушение столь очевидно, что невозможно закрыть на него глаза.

Болельщики радостно взревели, свист затих. Я сомкнул веки, боясь посмотреть внутренним взором, что у меня с ключицей, подвигал лопаткой, и это отозвалось резкой болью.

— Ты как, Саня? — вернул меня в реальность голос главного тренера.

Я сел, все еще прижимая ладонь к ушибленному месту, хрипнул.

— Нормально.

Парни расступились, пропуская Непомнящего ближе, он нахмурился. Глянул на приближающихся медиков — с одной стороны, и нашего врача-одаренного — с другой.

Поднимаясь, я вскинул руку, останавливая местных медиков. Им нельзя меня осматривать. Если выявится перелом, меня сто процентов отстранят. А так, если там трещина, попытаюсь ее зарастить собственными силами и к финалу буду огурцом…

К финалу, ха! Без меня на воротах у команды огромный шанс проиграть, пусть они и остались в большинстве. Нет никакой гарантии, что судья не удалит кого-то из наших, а то и двоих. Так что лечиться надо уже сейчас, но когда…

И тут до меня дошло, что одновременно прозвучало два свистка: один — нарушение, второй — на перерыв. У меня есть целых пятнадцать минут, и есть шанс прийти в норму. Но останутся ли силы на игру? Не израсходую ли я все резервы?

Наш врач-бээровец протянул мне лед, я мотнул головой и побежал в раздевалку. Каждый шаг отдавал болью, перед глазами плясали цветные круги, и приходилось придерживать руку.

Сэм рванул за мной.

— Сильно больно? — спросил он. — Ты вообще как?

— Нормально, — ответил я.

В раздевалке пока был только Тихонов и запасные, которые вскочили со скамеек, устремили взгляды на меня.

— Саня… — пробормотал Микроб с надеждой.

— Десять минут меня не трогать. Никому, — распорядился я и закрылся в душевой. Кое о чем вспомнил и обратился к Микробу: — Федор, есть батончики?

Он кивнул, все понял, и его напряженное лицо разгладилось

В душевой я привалился спиной к стене, сполз, сосредоточился на ощущениях и попытался разжечь огонь за грудиной. Он отозвался не сразу — боль мешала сосредоточиться. Искра вспыхнула и погасла. И следующая погасла. Лишь на третий раз удалось. Когда световой сгусток достиг размера кулака младенца, я силой мысли направил жидкий огонь по артериям и венам — к ключице.

Наверное, так смотрится диагностика с помощью контрастного вещества. В месте ушиба виделось черное пятно. Усилием воли я раз за разом толкал туда огонь. Сначала ничего не получалось: будто магма, золотистое сияние обтекало место повреждения. Но постепенно сосуды восстанавливались и пропускали целебный свет дальше, и дальше, и дальше. Понемногу чернота посветлела, сделалась бурой, потом — темно-коричневой, и стало видно, что перелома нет, но повреждена надкостница и мягкие ткани.

Не фатально. Но ушиб серьезный, мышцы и связки отечны, волокна местами разорваны.

Закружилась голова, солнце за грудиной побледнело, но я удержал контроль и снова и снова направлял жидкий огонь к ключице, пока боль не утихла, а место удара не приобрело светло-оранжевый оттенок. Не полное выздоровление, но близко к тому.

Так, вроде все. Я открыл глаза, поднял руку, повращал плечом, отжался несколько раз. Вроде нормально, боли нет, но и силы в конечности нет. Да и обострять чувства нельзя — есть вероятность истощиться и упасть в обморок.

Когда я вышел, все с тревогой смотрели на меня. Только Макс, наш третий вратарь надеялся, что его выпустят вместо меня.

— В норме, — сказал я, поднял руку, упал, отжался.

Карпин улыбнулся и зааплодировал, не сдержав эмоций. Валерий Кузьмич приложил руку к сердцу и закрыл глаза.

— Точно? — спросил Бердыев.

— Точно, — кивнул я.

Ко мне подошел Микроб, отдал свои шоколадные батончики, я их проглотил.

— Позволь тебя осмотреть, — с нажимом сказал врач-бээровец, я указал на душевую.

— Семь минут до выхода, — постучал по часам Непомнящий, я кивнул.