Читаем Нерон полностью

Известно, что с 55 года политическая атмосфера Рима не была благоприятной. Коалиции, заговоры, махинации, интриги — не хватает слов, чтобы все перечислить; распространяются слухи, и то, что является лишь ожесточенным соперничеством, плохо скрываемым желанием, приписывается скверной шутке и чистому вымыслу. Неоднократно будут искать людей, которых нужно наказать, например Бурра или Рубелия Плавта. Потом температура понизится, обвинения окажутся несостоятельными. В большинстве случаев так [274] и было. Но иногда подозрения оправдываются. Естественно, что здесь или там вспыхивают заговоры, многие так и не выходят из эмбрионального состояния.

Не здесь ли точка отсчета события самого большого масштаба? Может быть, но нельзя утверждать окончательно. С заговором Пизона дело принимает совершенно другой оборот. Если предшественники Эпикура придерживались невмешательства в дела государства, то все-таки допускали, чтобы в исключительных случаях в них активно участвовали. Кальпурнии, воспользовавшиеся уроком, в нужный момент начнут собирать вокруг себя недовольных и противников Нерона.

Все происходит в течение 62 года. О некоторых обстоятельствах нам сообщает Тацит. В этом году осведомитель Романус доказывает существование тайных отношений между Пизоном и Сенекой. Обвиненному в заговоре философу, еще принятому ко двору, удается убедить Нерона в том, что это клевета. Но у Пизона возникают опасения, и он решает, что нужно действовать быстрее. ^{Note 2.}

Так родился этот странный и неподготовленный заговор, который на деле не сработает. [275]

Причины этого неясны. Нерешительность сенаторской аристократии и эквесторов в отношении денежной и других реформ велика. Одни принимают ее частично, другие отвергают полностью. Враждебность увеличивается, особенно после пожара в Риме: Нерон восстанавливает город заново, по своему замыслу, и строит Золотой дом. Многие совершенно не оценивают рвения «нового Аполлона», который, кажется, пренебрегает размерами национального бедствия. Принцепса упрекают в авантюризме как в самой империи, так и вне ее. Многие аристократы начинают бояться за свою жизнь. Наконец некоторые из чувства дружбы или других соображений готовы поддержать Пизона. Как бы то ни было, но политическая воля перед страхом репрессий или личных соображений и личных симпатий толкает людей примкнуть к заговору.

Вот что говорит Тацит, воскрешая в памяти заговор 65 года: «Возьмем, к примеру, правление консулата Силия Нервы и Аттика Вестина: это было время, когда возникали и развивались заговоры, они охватывали сенаторов, всадников, даже женщин — либо из ненависти к Нерону, либо из симпатии к Пизону».

Заговорщиков, впрочем, поддерживает в их рискованном предприятии воспоминание о заговоре 41 года, который положил конец правлению Гая Калигулы. Можно свергнуть императора силами сенаторской аристократии, но при условии, что они будут опираться на преторианцев. [276] Было достаточно получить хотя бы поддержку их главных руководителей, и избежать того, что они бы вдруг поставили нового Клавдия. Нерон, в свою очередь, постоянно преследуемый мыслью об успехе заговора 41 года и боясь его повторения в 62 году, усиливает охрану и предпринимает меры предосторожности. Поддержки преторианцев оказывается недостаточно. Нужно было заручиться также поддержкой провинциальных армий, но к этому выводу придут позднее.