Читаем Непрошедшее время полностью

В. ПОЗНЕР: В самом начале мы брали план сверхкрупный. В результате все женщины отказывались приходить. Это правда. Но крупный план, чем хорош? Вы видите глаза человека. Телевизор в этом смысле ужасно опасная вещь. Быстро видно, насколько человек искренен, не искренен. Я пытаюсь делать очень быстро. Есть техника определенная. Когда человек приходит на программу, почти все программы идут в прямом эфире, но это на Дальний Восток. Солнце у нас встает на Востоке, а не на Западе, поэтому выходим в эфир по Москве в 16 часов, когда 00 часов на Дальнем Востоке. Это прямой эфир. А дальше повторяется по орбитам. Идет уже в записи. И можно вмешаться. Если будет (НРЗБЧ) указание, то можно что-то такое убрать. Так было 3 раза. Я сказал, что еще один раз и всего хорошего. Больше не было. Не то, что меня боятся. Не надо преувеличивать. Нужен скандал или не нужен? Нет. Я же тоже не специально выхожу в эфир, чтобы там кукиш показать. Человек приходит, я захожу к человеку перед эфиром за 5–7 минут немножко поговорить. Чтобы сразу человеку было легче, потому что студия громадная, 8 камер, свет. Очень часто люди от этого замирают. Они теряют способность нормально говорить. А крупный план смущает женщин в основном.

— Вы любите женщин. Какими качествами должна обладать женщина? Какой надо быть, чтобы понравиться вам?

В. ПОЗНЕР: Я особенно ценю ум, как в женщине, так и в мужчине. Ум меня просто пленит. Помните, в «Мастере и Маргарите» ремарка, что Маргарита ценила мастерство. Помните Азазелло, который стреляет, не глядя через подушку. Я тоже очень люблю мастерство. Но для меня ум — это самое главное. Конечно, красивая женщина, я считаю, что это лучшее, что природа создала, если она еще и умная, то ничто не может устоять. Там масса других есть черт. Но ум для меня пленительная вещь.

М. ПЕШКОВА: Ровно год назад, 8 дней декабря, как они прошли для В. В. Познера, в Москве, в Останкино, на корте, дома, на собственной кухне среди родных в предрождественском Париже, в бесконечном темпе. Дай нам силы воспринимать жизнь так, как это делает известный телеведущий Владимир Познер.

М. ПЕШКОВА: Очередной листок парижского блокнота отдан профессору Сорбонны, слависту Жаку Катто, кого коллеги считают величайшим специалистом по Достоевскому. Работ у Якова, именно так просит себя называть профессор, так много, что разговор завели в самом начале о его российских штудиях. В какие годы вы изучали русский язык?

Ж. КАТТО: Уже давно. Вы знаете, у нас есть высшая школа. Когда я поступил в эту школу, я был специалистом литературы, французской литературы. И вот я начал изучать русский язык с самого начала. Потом я готовил 5 лет. Я был в Москве целый год, я прожил год, в 59 году, в МГУ. Французское правительство меня послало туда. И я учился русскому языку как надо. И потом я защитил диссертацию и стал профессором в Сорбонне, профессором русской литературы.

М. ПЕШКОВА: Вы знакомы с Мишелем Окутюрье?

Ж. КАТТО: Конечно. М. Окутюрье был моим коллегой.

М. ПЕШКОВА: Вы работали на одной кафедре?

Ж. КАТТО: Да, конечно. Я работал раньше его на этой кафедре. Он был профессором в университете в Женеве, потом он стал профессором в Париже, в Сорбонне. Он был специалистом 20-го века. Я же специалист 19-го века — нач. 20-го века, потому что я интересовался русской советской литературой. Я перевел Замятина, Бабеля «Конармию». Вообще я был специалистом по А. Белому.

М. ПЕШКОВА: Я знаю, что вместе с Жоржем Нива вы перевели «Петербург»?

Ж. КАТТО: Конечно. Мы начали очень интересное приключение вместе. Знаете, там было очень странно. Был такой издатель — Владимир Дмитриевич в Швейцарии, в Лозанне.

М. ПЕШКОВА: Я его знала. Он был на Книжной ярмарке в Москве. Я брала у него интервью.