Читаем Непреклонная полностью

«Дорогая Еленка! Уже несколько дней я чувствую себя так плохо, что весьма возможно придется предстать пред лицом Миноса и Радаманта, Эака и Триптолема, а также многих других полубогов, кои и т. д. В случае «переселения в мир иной», будь добра, потребуй, чтобы войт[8] переслал тебе все мое книжное наследство. Я доработала, наконец, «физику для народа», над которой мы с тобой немало ломали свои девичьи головы — но, увы, только вчерне! Если у тебя есть время (опять-таки в случае моего переселения в мир иной), подготовь книгу к печати и заставь Антося переписать; он это сделает для меня. Ах, какая тоска!.. Да… нашему книготорговцу я должна одиннадцать рублей шестьдесят пять копеек… отдай ему за этот долг моего Спенсера[9], поскольку в кармане у меня пусто. Себе на память возьми…»

Последние слова были написаны уже неразборчиво. Адреса не было — отослать письмо доктор не мог. В ящике стола он нашел рукопись «Физики», о которой говорилось в письме, пачки заметок и записей, в шкафу — немного белья, знакомый салоп на кошачьем меху, старое черное платьице…

Суетясь в комнате покойной, Обарецкий заметил в классной комнате парнишку, который ездил за лекарством; он стоял в углу около печи, переминаясь с ноги на ногу. Звериная злоба проснулась в душе доктора.

— Почему ты не вернулся вовремя? — крикнул он, подскочив к парню.

— Я заблудился в поле, лошадь выбилась из сил… к утру пешком пришел… панночка уже тогда…

— Лжешь!

Парень не отвечал. Доктор заглянул ему в глаза, и странное чувство овладело им: из глубины этих усталых и страшных глаз, словно из подземелья, смотрело непостижимое, как тайна, мужицкое тупое и дикое отчаяние.

— Я, пан, книжки принес, что мне учительница давала, — сказал парнишка, вытаскивая из-за пазухи несколько посеревших истрепанных томиков.

— Оставь меня в покое… ступай прочь! — закричал доктор, отвернувшись от него, и убежал в комнатушку.

Он остановился посреди разбросанного на полу хлама, бумаг и книг и со смехом спросил сам себя:

— Чего мне тут нужно? Я тут ни к чему, я не имею права!

Он понял, постиг теперь все, и его охватило чувство глубокого преклонения, великой покорности. Останься он здесь хотя бы часом дольше, кто знает, может, он достиг бы тех горных вершин, на которых обитает безумие. Таясь перед самим собой, он знал, что в нем просыпается чувство страха за себя. Неизмеримо ничтожен был он пред лицом того, что терзало сейчас его душу, что с корнем вырывало из самой ее глубины первооснову человеческих чувств — эгоизм и, попирая эгоизм, властно указывало ему тот же путь вперед, к вере, по которому до последнего вздоха шла эта глупая девушка. Надо как можно скорге бежать… Решившись на немедленный отъезд, Обарецкий стал выражать свое отчаяние красивыми фразами, что принесло ему значительное облегчение.

Он велел подавать…

Еще раз склонился он над трупом Стаей и шептал, отдавая ей последний долг, прекраснейшие слова, какие только могли измыслить пустые человеческие сердца.

В дверях он еще раз остановился и оглянулся; на мгновение мелькнула мысль: не лучше ли было бы вот тут, сейчас, умереть, — потом он раздвинул у двери толпу мужиков, прыгнул в сани, упал лицом на солому, и лошади понесли его, задыхающегося от спазматических рыданий.

Смерть панны Станиславы оказала некоторое влияние на образ жизни доктора Павла. В течение известного времени он перечитывал на досуге «Божественную комедию» Данте, забросил игру в винт, рассчитал двадцатичетырехлетнюю экономку. Однако постепенно он успокоился.

Сейчас он прекрасно себя чувствует, пополнел, набил мошну. Он даже стал энергичен: благодаря его настойчивой агитации почти все обжидлувские тузы, правда за исключением немногих крикливых консерваторов, курят теперь особые папиросы в неклееных гильзах, широко известные под названием «Безвредные для легких». Наконец-то!..

1891