Молодой бизнесмен Зинкевич Алексей Тимурович не был человеком, обнаружившим труп Башкира: сделал это следующий вошедший за ним в туалет человек, которого допрашивал в данный момент Лайнер. Однако сам предложивший себя в качестве свидетеля Зинкевич оказался куда полезнее следствию, чем опрашиваемый и пребывающий в шоке от своей находки мужик, и уж тем более полезнее рыдавших навзрыд двоих женщин: дежурной и кассирши, продававшей талоны в туалет. Эти, занятые, как выяснилось, какой-то животрепещущей беседой, на посетителей и вовсе никакого внимания не обратили, хотя в столь ранний час было их не так уж много…

Что касается Алексея Тимуровича, подошел он именно к Померанцеву и, смущенно помявшись, сообщил, что, возможно, ему есть что сказать.

— Понимаете, — пояснил он, — когда этого господина нашли, я даже не успел далеко отойти… Стоял рядом с туалетом, искал по карманам, куда это я засунул загранпаспорт… Ну, после досмотра багажа. А тут — такое… Женщины крик подняли, ну и все остальное…

— И что же?

— Понимаете, — снова, словно оправдываясь, засмущался предприниматель, — я тут услышал, что его, мол, только что… того… Ну и вспомнил, что, когда входил в туалет, столкнулся в дверях с мужиком… Нетипичным таким…

— Что значит — нетипичным? — насторожился Валерий, успевший занять один из столов в маленькой комнатушке милицейского поста и автоматически кивнувший Зинкевичу на стул.

— Я имею в виду одежду, — пояснил тот. — Ну… слишком простую, однако не служебную: куртка какая-то дешевая, темная и совсем уж потрепанный кепарик… Он его на глаза надвинул, но, когда мы столкнулись, этот его нелепый головной убор почти слетел… Он, знаете ли, как-то странно спешил…

Куртка… «кепарик»… Что-то в этих словах показалось Валерию знакомым.

— Вы его запомнили?

Алексей Тимурович молча кивнул и, поколебавшись, добавил:

— Если у вас есть бумага и карандаш… Я… У меня сейчас маленькая дизайнерская фирма, но вообще-то я художник… Точнее, рисовальщик… Был когда-то.

…Рисовальщиком, судя по всему, Зинкевич был хорошим: через несколько минут в руках у Померанцева оказался портрет описанного им типа, как он чуть позже доложил Турецкому, «до боли напоминающий» словесный и пока что так и не сыгравший своей роли портрет, составленный по словам подростка Коли Мишина. Но куда более конкретный, качественный и, что самое важное, снабженный показаниями Алексея Тимуровича относительно не только цвета глаз, но и роста подозреваемого. Зинкевич оказался идеально наблюдательным человеком, прекрасно запоминавшим детали.

— Алексей Тимурович, — уважительно произнес Померанцев. — Как у вас со временем?..

— Вообще-то… — слегка порозовев, замялся тот. — Я только-только прилетел, но… А что?

— Понимаете, ваши показания действительно крайне важны. Судя по всему, вы видели опасного, давно разыскиваемого нами преступника. И было бы очень хорошо, если б вы могли прямо сейчас подъехать вместе со мной в Генеральную прокуратуру…

Молодой бизнесмен на секунду задумался, потом кивнул:

— Ну, если это необходимо… Только я, с вашего позволения, маме звякну, она ждет меня, знает, что я уже в Москве… Будет волноваться…

— Ну, конечно! — с энтузиазмом кивнул Померанцев, и сам набиравший в этот момент номер Александра Борисовича.

Его шеф откликнулся сразу, выслушал, как всегда, внимательно, хотя настроение у него, судя по голосу, как отметил Валерий, было почему-то не очень хорошим.

— В общем, мы сейчас подъедем, — бодро завершил свой доклад Валерий.

— Давай… А что там эксперты говорят, кстати? — поинтересовался Турецкий.

— Два ножевых ранения, и оба смертельные…

— Похоже, наш киллер — мастак на все руки.

— А еще похоже, — не утерпел Валерий, — что ноги у него растут все-таки не из последней версии, а из предыдущей…

— Время покажет, — сухо бросил Александр Борисович и отключил связь.

«Ну, не всегда же нашему шефу попадать в десятку!..» — с некоторым удовольствием подумал Померанцев и бодро поднялся из-за тесного стола, с удовлетворением отметив, что Зинкевич свой разговор с матерью завершил почти одновременно с ним. И ничуть не сомневаясь, что дурное настроение Сан Борисыча объясняется тем, что Турецкий и сам понимает: на сей раз он просчитался.

19

Валерий Померанцев ошибался: совсем не этим объяснялось мрачное расположение духа Александра Борисовича Турецкого. Да и версию свою он отстаивал отнюдь не из-за свойственного ему упрямства.