Читаем Непокой полностью

Грудь Тэи впала, кожа потемнела и залоснилась, волосы из головы повылезли — тонкие пряди облепили уши и плечи — а лоб с подбородком заострились, преобразив лицо в вытянутую гримасу.

— Не может… Шесть лет назад. Я же тебе голову снес.

— [Кому это ты голову снес?]

— Нини.

— [Нини? Кто это?]

— Я.

Тебя тут никогда не было. Сейчас ты не здесь.

Очухался Тикай в кладовой Бамбукового дома, сидя в двухколесной садовой тачке, на подстеленном для мягкости початом мешке с гашенной известью среди лопат, тяпок, грабель, смотанных веревок, пустых двухлитровых банок и картонных коробок со всяким хламом. Он почти с головой был обернут в пожеванное молью покрывало, а в носу у него стоял въедливый запах нашатыря.

— Лелик-Полик! Я уж начал переживать, Тикай Илларионович.

Метумов, оседлав перевернутую коробку, заворачивал в пропитанное кровью полотенце хирургический набор.

— Оставлю пока здесь, — сказал он и отправил сверток на одну из верхних полок, — Ну, как оно?

— Что оно? — анестезия в крови еще не рассосалась до конца, и голос у Тикая шел мимо рта в нос.

— Экзекуция, что ж еще?

— Боль была невыносимая, — выдержав паузу, ответил Тикай без тени юродства.

— Невыносимая? Что это по-вашему значит — не вынести боль?

— Погибнуть.

— Но вы живой еще.

— Вам виднее.

Метумов выудил из-за пазухи бумажный пакет, раскрыл его и поставил Тикаю на колени.

— Ешьте, крепитесь.

На полу рядом с промятой Метумовым задом коробкой Тикай заметил замысловатый поднос с шестью чашечками и сахарницей.

— Чем наши бараны побрезговали? — он колюче взглянул на Метумова исподлобья. Тот обернулся, укололся и снял вдруг свою благодушно-игривую маску.

— Вы до сих пор не поняли, Агапов? Мы оба обречены наблюдать некроз речи, нравов, логики и всего хорошего, — сказал он и посвятил Тикая в свой план, затем осторожно взял поднос, втиснулся в проломленную стену, перелез окружной ров и проворно засеменил, звеня дорогостоящей посудой, в каптерку, в которую на чаепитие были созваны высшие чины личного состава Бамбукового дома, и в которой его в сердитом уже молчании поджидала Истина в компании мужа, Агента, Ильича и так и не пришедшего в себя Вакенгута.

— Господа, чешский хрусталь, а также Богородский сахар мельчайшего помола! — торжественно возвестил Метумов, но переменился в лице — насколько для него это было возможно, — когда увидел на накрытом столе подписанный его именем ежедневник.

— Узнаете книженцию? — скрестив руки на груди, осведомилась у него Истина.

— Стыдно, Цветан, стыдно, — не поднимая глаз, сказал Большой.

Метумов молчал, всем своим видом выражая непреклонность.

— Не узнаете, значит? — спросила Истина. — Давайте я вам помогу.

Она сгребла ежедневник со стола, пролистала в конец, вырвала лист и ткнула им Метумову в лицо.

— Ваш подчерк?

На странице различным манером было несколько раз выведено: «Мне нравится ваша голова. Изгиб виска в талии черепа. Я люблю вас Тикай-ай-яй».

— И насколько я знаю, Тикай Агапов по сю пору жив и не разделан, — продолжила свое наступление Истина. — Потрудитесь объяснить, с чего это вдруг?

Метумов без спешки поставил поднос на стол и обернулся к работодательнице. Он стоял прямо, сцепив пальцы на животе, и не сводя с Истины глаз, но голос выдавал его с потрохами.

— Слушайте… Мы вечером по его прибытии… по прибытии Агапова сидели у этого… как его?.. у меня, и он истово изучал устав и луною божился, что никоим образом не набедокурит и желает лишь попрощаться с близкой подругой… которая ваша дочь.

— В консерватории лично я ничего подобного от него не слышала.

— Так вы, Метумов, содомит, — констатировал с какой-то неискренней горечью Африкан Ильич

— Да! — наконец набрался храбрости Метумов. — Исключительный. И мне так лестно, что вы употребили именно это слово.

— Содомит? — переспросил Африкан.

— Именно. В словаре ведь на наш вид полно эпитетов.

— Что ж, педераст вы и есть, но отнюдь не по своим сексуальным предпочтениям, — сказала Истина, отступая за Агента и Большого. — Вношу предложение линчевать предателя, и уж затем распивать чаи. Возражения? — зыркнула бегло на своих мужчин и объявила, — Значит, единогласно.

Уже когда Агент под руку выводил Метумова из каптерки, она выдала экспромтом: «Я бы поняла еще Вакенгут, но вы же страшный, как черт, Господи с лунусей!»

Размышляя о том, как бы поизящнее подвести черту, я наткнулся в памяти на Ильмара, свояка Леопольда Тамма, пластического хирурга. Ильмар заработал денег, увеличивая женщинам бюсты, и купил на них ружье. Поохотившись с ним разок на диких уток, Ильмар осознал, как много возможностей открыла перед ним эта покупка, и пошел убивать с ее помощью людей, которые ему не нравились до того, как у него появилось ружье.

Я привстал и ощупал швы на спине. К своему удивлению, чувствовал я себя хоть и заштопано, но легко, будто и не был этим вечером казнен. Соскочив с мешка, размял шею, поделал зарядку. Великолепно! Знал бы, что казни так благотворно влияют на самочувствие, проводил бы их на себе каждую неделю. Накинул на плечи Метумову тряпку и вышел босиком на снег.