Читаем Непокой полностью

Тикай смолчал о том, что бежал Вождь не один. Что он составил тогда ему компанию, и вместе они дошли до трассы, где пришли к выводу, что морозный февраль — не лучший месяц для побега. На трассе ни машины — фонари горели впустую, пока они не пришли, — и время было уже не позднее, но еще не раннее. Из-за метели видно было по пять первых столбов что справа, что слева, дальше — только оранжевые пятна в подвижную крапинку. Через двадцать безжизненных минут на обочине Тикай сдался. «Иди с миром. Будет туго — рисуй картины», — сказал он Вождю, а тот ему ответил: «Агапов, не соли мою малину!» — и они побранились. Тикай, как выяснилось, продрог и не хотел уходить без Логики, а Вождь был в тулупе и боялся, что она сдаст их своим родителям, чтобы выслужится, но спорить не стал, развернулся, прошел пять фонарных столбов и исчез.

Его хватились наутро и искали, верно, до сих пор. Шла молва, что Вождя погребло под февральским снегом, и он растаял вместе с ним семью неделями позже. Тикай ее принимал на веру, а то бы, думал, встретились, поговорили обо всем хорошем и незначительном да помолчали обо всем плохом и главном. Предавшись воспоминаниям, он едва не рассиропился.

— Вот он сбежал, а год или полтора спустя — точно, был месяц май, — топал я по Гончарной в сторону вокзала, когда мимо меня прошла обворожительнейшая особа: черные локоны спадали на темно-синий плащ, утянутый широким ремнем в пояснице, а ресницы ее так резали воздух, что мне его на дыханье не хватило. Я тогда остановился, чтоб свой пульс прощупать, а убедившись, что сердце мое, по всей слышимости, на месте, я обернулся и окликнул: «Вождь!» Мне показалось, особа замерла, но затем — и уж это мне не причудилось — продолжила свой путь.

— Ну, может, она была нема, — пожал плечами Метумов.

— А может, он так меня дурачил. В его это характере.

— Скажите-ка мне лучше, вам не знаком вон тот франт у шатра?

Тикай не смог определиться, в какой край шатра смотреть, и его внимание отвлекли люди, шедшие гусеничным волоком от автобусной остановки. Помимо стекшихся на похороны журналистов и любопытствующих психиатров откуда только не, заявились всей оравой родственники Истины — сестры Любовь и Надежда с семьями по полсотни человек каждая. Тикай провожал их взглядом, пока не заметил утонувший в снегу серебристый «форд» и неспокойно стоящего рядом человека в клетчатом костюме, по здешним меркам почти неприметного. Тикая, однако, поразила его шевелюра. Он был головой не русый, не рыжий, не седой и даже не крашенный, а образцово лысый. Иными словами, поразила Тикая не столько его шевелюра, сколько ее безусловное отсутствие.

— В такую погоду, да с непокрытой головой, — сокрушился он насмешливо и со скрипом потер шишку на собственном гладком затылке.

— Стал быть, знаете его все-таки?

— Нет. Впервые вижу, — сказал Тикай, как на духу.

— А вот он вас знает. Подходил ко мне, спрашивал Агапова. Я сказал, что вы скоро спуститесь, и он встал там, стоит. Хорошо, крепко стоит. Ждет, поди, потому что весь в нетерпении и потребляет табаки из трех разных пачек: один турецкий, один немецкий и один восстановленный. Так на глазок и не скажешь, какой национальности этот третий. Но вот вы вышли, а он не идет. Сдается, в лицо вы с ним не знакомы, да и гостей не ждете.

Тикай пососал губу, набираясь решимости, и пошел на таран. Когда он приблизился, незнакомец перестал подпрыгивать на месте.

— Чего хотели? — у Леопольда Тамма, за жизнью которого, не имея выбора, Тикай подглядывал последние шесть лет, он научился говорить жестко и без обиняков. Леопольд Тамм был проктологом.

— Илларион Агапов?

— Тикай Илларионович Агапов.

— Человек-в-клетку. ФСЖБ.

— Таких контор не знаю.

— Федеральная служба жития-бытия. Мы ищем вашего отца.

— Мы — это кто мы?

— Я и Кусака, — он, не сводя с Тикая глаз, махнул большим пальцем себе за плечо. В окне «форда» бешено скалился малиновый пудель.

— Понятно, — вздохнул Тикай, — Придется мне вас огорчить. Не наличествует в природе Иллариона Агапова ни живого, ни мертвого.

— Как мы и предполагали, — в голосе Человека-в-клетку задребезжали ликующие нотки.

— Еще раз, кто мы? Вы и Кусака?

— Мы в ФСЖБ. Я должен поинтересоваться о деталях вашего зачатия.

— Да ни в жисть! Гадость!

— Было ли оно непорочным? Ответьте, говорю, не уходите! Слушайте, если вдруг вы некто непорочно зачатый и повторно явившийся, не шифруйтесь, — он многозначительно подмигнул, и Тикай заметил, что ресниц — и тех у него не было. — У нас к вашему прибытию все готово. Сейчас, на заре третьего тысячелетия, мы должны знать, — стоило ему повысить тон, Тикай попятился с выражением не страха, но раздражения.

— Кто мы?! — спросил он, уже повернувшись к федералу спиной.

— Дети Божии, Тикай Илларионович! Весь род людской!