Читаем Непогребенный полностью

Я понял, что, не желая посвящать время и внимание вещам и людям, для меня скучным, я во многом обеднил свою жизнь. Старинные тексты, разночтения или лакуны в исторических свидетельствах, забытые языки – все эти предметы буквально зачаровывали меня, и к тому же – еще одно преимущество, – исчерпав интерес, их можно было тотчас отложить в сторону. Иных страстей я не знал, и за последние двадцать два года своей жизни ни разу не позволил себе увлечься другой женщиной. Находил ли я оправдание в том, что мне нельзя было жениться? Но я знал, что всегда любил себя только в той мере, в какой чувствовал любовь других людей. Мы ценим себя настолько, насколько нас ценят другие, ибо, можно сказать, мы храним себя для других. В таком случае, какие у меня были основания ценить себя? Удовлетворялся ли я сознанием того, что ни о какой любви – или даже семейном счастье – не может быть и речи? Давний печальный опыт запугал меня настолько, что я навсегда отказался от мысли доверить кому бы то ни было свое душевное спокойствие? Быть может (забегу чуть вперед), именно эти, тронувшие глубины моего воображения мысли породили самый беспокойный в моей жизни сон, который привиделся мне в пятницу, в первые утренние часы.

Газ в холле не горел, и я предположил, что Остина все еще нет. Я снял пальто и шляпу, зажег свечу и направился вверх, но на площадке второго этажа меня настиг приветственный оклик из гостиной. Войдя, я застал в комнате почти полную темноту, только тлевшие в камине угли мерцали красным. Остин сидел за столом, перед ним стояли бутылка и два стакана.

– Входи, садись и давай выпьем, – воскликнул он.

– Можно зажечь свечу? – Он кивнул, и я поспешно воспользовался разрешением.

Осветив комнату, я увидел улыбающееся мне лицо Остина. На мгновение, при свете свечи, он показался тем самым юношей, которого я знал давным-давно.

Он поднял бутылку, чтобы налить вини в чистый стакан. Потом улыбнулся и сказал:

– Удивительное дело. Похоже, вино кончилось. Будь другом, достань из буфета еще бутылку.

Я потянул за ручку шкафчика.

– Заперто.

– Не этот, – резко произнес Остин.– Бога ради, я имел в виду вот тот. Сядь, я сам достану.

Я сел, а он подскочил к буфету у дверей. Когда еще одна бутылка старого портвейна была открыта, настроение его явственно улучшилось.

– Дружище, – сказал он, – я из-за тебя переволновался. Боялся, что ты обидишься и уедешь восвояси, а как раз этого мне и не хотелось. Ни в коем случае.

Я видел, что Остин сильно набрался и его слова нужно принимать с большой поправкой, но все же был тронут. Глядя на его пьяное веселье, я вспоминал, как часто мы устраивали у себя на квартире попойки, продолжавшиеся далеко за полночь, и при мысли о том, что было и что могло бы быть, у меня защемило сердце.

– С чего ты взял, что я такое выкину? – спросил я, садясь напротив.

Он наполнил до краев мой стакан.

– Да потому, что я вел себя как последний хам. Лез в бутылку, оспаривал каждое слово. Оставил тебе эту записку. Но я... Если бы ты только знал. Мне было так...

Я прикрыл его ладонь своей, и он умолк.

– Дорогой Остин, я нисколько не обижен, ни капельки. Я ведь понимаю, тебя что-то гнетет.

Он как будто удивился:

– Ничего подобного. У меня все в порядке.– Он отнял свою руку.

– Дружище, не нужно передо мной притворяться. Я заметил, что нервы у тебя на взводе. И этот ночной кошмар... Ты чем-то озабочен, и я, кажется, догадываюсь чем.

Он широко открыл глаза.

– И чем же, по-твоему?

Я смешался, потому что не собирался высказывать свою догадку. На самом деле я имел в виду сплетни, подслушанные сегодня вечером.

– Я знаю, в школе какие-то серьезные неприятности.

– В школе? Что ты имеешь в виду?

– Я слышал (не спрашивай, как и от кого: не могу сказать), что директор колледжа не у всех пользуется авторитетом и...

– А, ты о ректоре. У меня он, безусловно, авторитетом не пользуется.

– И что дело приближается к точке кипения.

– Вот как! Да там вечно все кипит и бурлит. Бури в стакане воды – для посредственностей самая подходящая питательная среда. Это им заменяет настоящую жизнь. Однако все происходящее не имеет ни малейшего значения. А ты уже сочинил в уме какую-то драматическую историю? У тебя слишком живое воображение. А в результате ты не видишь того, что творится у тебя под самым носом. Так любишь обозревать дали, что пропускаешь факты, вполне очевидные для менее восприимчивых людей. Ну ладно, прости, что разочаровал тебя.

Я усмехнулся, но не без тени тревоги:

– Ты уверен? Я слышал, школьное начальство могут принудить к тому, чтобы оно уволило часть персонала.

– Вот как? А ты считаешь, для меня предел мечтаний провести остаток жизни в этом треклятом городишке? Да я сплю и вижу, как бы быстрее отсюда убраться.

– Но, Остин, без жалованья тебе не прожить.

– Деньги не стоят того, чтобы о них беспокоиться.