Читаем Непогребенный полностью

События достигли апогея за две недели до Великой бури. В то воскресенье Бергойн читал проповедь на главной службе в соборе. Он взошел на кафедру бледный, изможденный, и паства начала перешептываться, потому что за последние недели слухи о его странном поведении успели широко расползтись. Но когда он заговорил, его голос зазвучал решительно, а слова полились безостановочным потоком. Он начал с того, что яростно обличил моральную неустойчивость, сулил вечные муки тому, кто поддастся искушению и умрет не раскаявшись. Потом он заявил, что имеет в виду определенного человека, находящегося сейчас среди паствы; он обвиняет его в тайном преступлении – но умалчивает, в каком именно. Речь казначея была так страстна, а смысл ее так темен, что некоторые заподозрили его в умственном помешательстве. Из его слов многое не было понято, но слушатели их запомнили: Меж нас находится некто, вошедший в дом Божий с греховными помыслами и гордыней в сердце, но прикрываясь одеянием святости. Ему одному в этом собрании ведомо, какая темень царит в потаенных глубинах его существа. Ему одному ведомо, как он свернул со своего пути на греховную и чуждую тропинку, ведущую в гнилое болото.

Сойдя с кафедры, он оставил горожан и своих собратьев каноников в недоумении. В последующие дни все только об этом и говорили. Ряд лиц подозревался в различных преступлениях, атмосфера в городе был отравлена слухами. Гамбрилл, как было замечено, не поддерживал разговоров на эту тему, что навлекло на него тень подозрения – впрочем, не больше, чем на многих других. Фрит приметно нервничал, выдавая, что считает себя тем самым человеком, на которого указывал Бергойн. И если доктор Шелдрик прав относительно его финансовых нарушений, у него были все основания для страха.

В следующее воскресенье большая часть горожан теснилась на клиросе и даже в преддверии храма, чтобы послушать поднявшегося на кафедру Бергойна. Его слова сделались более определенны, но все же недостаточно ясны, чтобы слушатели их поняли. Бергойн сказал: Горе тому, кто в безмерной гордыне невежества тщится спрятать свой позор. Пусть он вознесен в глазах людских и, летя вниз с высот, где сошелся врукопашную со своим Недругом, мнит, что грех его прикрыт, но порочность его еще предстанет всем взорам. Воистину, и в темных углах не спрятать ему свои грехи. Истина разоблачит его сущность. В этот миг многие обратили внимание на странное поведение Гамбрилла. Он побелел как полотно; когда же Бергойн объявил, что в следующее воскресенье явит миру грешника на этом самом месте, Гамбрилл, как было замечено, содрогнулся.

Все взоры обратились к Гамбриллу, который, со смертельным ужасом на лице, внезапно вскочил и, расталкивая толпу, выбрался к двери. Многие из тех, кто трепетал от страха, заподозрив в неведомом грешнике себя, при виде бегства Гамбрилла облегченно вздохнули. И Бергойн не произнес слов, изобличавших Гамбрилла.

В последующую неделю в стене, где прежде была перегородка, проделали углубление для памятника. Сам монумент прибыл из Лондона во вторник, и когда Гамбрилл увидел повозку, грохотавшую по Соборной площади, то сказал Лимб-рику, что устрашен как уродством памятника, так и его весом и опасается неприятных последствий, когда он будет вставлен в стену.

Субботний день начался с необычной для этого времени года жары и духоты, низко нависших облаков и коротких, но бурных ливней. Старики, покачивая головами, предсказывали свирепую бурю, а некоторые ворчливо бормотали насчет ненадежности шпиля. К концу рабочего дня Гамбрилл – выполнявший на совесть даже это, ненавистное ему задание – подготовил все необходимое. Тяжелую плиту подняли на леса под башней, чтобы в понедельник установить на приготовленное место в стене, футах в двенадцати над полом. Гамбрилл распорядился закончить работы пораньше, так как буря должна была вот-вот разразиться: солнце садилось в облака, вскипавшие, как ведьмовское варево.