Читаем Ненависть полностью

Жила в Климушке крепкая любовь к земельному участку, которым награжден был он обществом в результате последнего передела хуторской земли незадолго до революции. Правда, земля его ходила всегда по рукам арендаторов, а затем, чахлая, истощенная, пустовала целыми годами. И хоть Климушка почти никогда не имел собственного посева, однако он любил свою пашню и нередко проводил на ней летние дни, взирая со скорбью на пустынные полосы. В такие минуты он думал, что через год, через два непременно поднимется он, Климушка, на ноги, посеет с полдесятины собственного хлеба.

Но не везло Климушке. По-прежнему скупа была на радости неудавшаяся жизнь. Так, например, два года тому назад, получив из семфонда четыре пуда чистосортных семян, подрядил Климушка Силантия Пикулина посеять ему с полдесятины пшеницы. Но Силантий подменил чистосортные семена сорной, наполовину невсхожей кубанкой, и вместо пшеницы снова вырос на пашне у Климушки один сорняк А Силантий Пикулин, надрываясь, кричал потом? «Вот какими семенами снабжает советская власть свое беднейшее сословие! Любо посмотреть, ерунда какая на пашне у Климушки выросла!» Но и последний Климушкин хлеб, наполовину задавленный сорняками, был вскоре стравлен на корню пикулинскими лошадьми Климушка сошелся с обидчиком без суда на двух литровых бутылках скверного самогона и восемнадцати целковых, полученных им за потраву из рук Силантия.

Климушка в это утро решил завернуть на пашню Поравнявшись со знакомым курганом и с одинокой березой, сиротливо гудевшей шелковыми ветвями ив ветру, он с недоумением огляделся вокруг:

«Али я сбился с пути, али ошибся?»

Слегка приподнявшись на деревянных казахских стременах, с тревогой огляделся он вокруг. Но и вправо и влево от него простиралось, уходя к горизонту, сплошное вспаханное и заборонованное поле черной бархатистой земли. Климушка вновь посмотрел. Нет, не ошибся. Вот он, тот самый старый, поросший ковылем и бессмертником курган. Вот не менее древняя, сиротливо похилившаяся береза. Здесь и знакомые с детства низкорослые кусты таволжника. Не было лишь его заросших сорняками полос. «Что за наваждение?! Уже в своем ли я уме?» — подумал Климушка и, спешившись с лошади, присел на корточки, зачем-то растер на ладони комок земли. Только тут все ему стало понятно: да ведь часть его полос была запахана!

— Ах ты, боже мой! Ах ты, господи, в самом деле!.. — забормотал Климушка, и повеселевшие глаза его засверкали огнем, свойственным только молодости.

Заметив вдали цепь плугов и борон — там на краю массива копошилась одна из бригад «Интернационала», — Климушка, вдруг привскочив на стременах, припугнул плетью конька и поскакал наметом к бригаде. Сердце его по-молодому, буйно колотилось в груди. В ушах стоял звон. Радостный, он вихрем летел на резвом коньке вдоль межи и почувствовал себя так, как чувствует всадник во время степной байги, далеко оставив позади себя соперников — участников скачки.

…Целый день не уходил затем Климушка из бригады. Удивляя всех хозяйственной распорядительностью и деловитостью, Климушка суетился около плугатарей. Он измерял глубину пахоты, строго прикрикивал на бороноволоков, держал себя по-хозяйски сурово и строго. Он ревниво присматривал теперь за каждым из плугатарей и все боялся, как бы не оставили они где огрехов на бывшей его полосе. Он почему-то особенно не доверял Бектургану, который пахал двухлемешным плугом. Климушка подбегал к Бектургану, поправляя на ходу сбрую на лошадях, и наставительно говорил плугатарю:

— Ты у меня смотри, гражданин, как следует землю паши. Ты у меня как следует робь на моей пашне…

— Постараемся, дед. Постараемся, — говорил; улыбаясь ему, Бектурган, отлично понимавший причину Климушкина волнения.

Пахота шла теперь круглые сутки. Поставленных на хлебный откорм, поправившихся лошадей перевели на три сменные упряжки. Но если не подводило тягло, то начали сдавать люди. Все чаще и чаще валились с ног недоедавшие и недосыпавшие ребята из комсомольской бригады Егора Клюшкина. Заснул как-то и сам бригадир, присевший среди борозды переобуть стертые ноги. Заснул и чуть было не попал под борону Кенки. И только степные пастухи и подпаски удивляли всех нечеловеческой выносливостью. Сутулые и неторопливые, упрямо ходили они за плугами, цепко вцепившись в поручни. Веяло от них силой и здоровьем. Люди, пропитанные потом и пылью, с воспаленными от бессонницы глазами, продолжали трудиться тем более исступленно и зло, чем ближе они были к заветной цели — к завершению пахоты.