Он прошел в комнату, где раньше помещался Вольф. Хотя здесь было очень чисто, он поморщился, велел проветрить, все обмести и даже выбить матрац, на котором спал Вольф. После этого достал из мешка хлеб и сел пить чай. Вахтер принес жестяной чайник и положил перед Звоновым два больших комка сахару.

— Откуда сахар-то? — спросил Саша, посыпая черный хлеб солью.

— Немецкий. Им сахару, почесть, не выдавали. Лейтенант целый мешочек насбирал, да, видно, забыл с собой прихватить. Пейте, товарищ младший лейтенант.

— Пошел ты! — прошипел Звонов. — Ты тоже, видать, хорош гусь: видел, чего делается, а не мог в штаб батальона сообщить? Кабы ты мне раньше этот сахар показал, я бы в рыло Вольфу этим мешком натыкал. Унеси, отдай повару или старосте.

Позавтракав, Звонов отправился на реку, где немцы валили лес. С высокого гористого берега скатывались на лед толстые, шестиметровые бревна. «Эх, хороши деревца! — подумал он, задрав голову и любуясь слегка колеблющимися вершинами огромных стройных сосен. — Нам бы на Тамбовщину такого леску! А тут переводят, переводят лес, а все конца нет». Наверху с шумом упало дерево, завихрилась снежная метель. Потом очищенный от сучьев ствол пополз вниз, глубоко бороздя снег.

— А ничего работают! — сказал сам себе Саша, глядя, как на высоком берегу копошатся немцы. — Работенка-то ведь не из легких.

Он, увязая в снегу, стал карабкаться на крутой берег. Немцы заметили его, и несколько человек побежали навстречу.

— Гутен таг, данке зеер, — Звонов улыбался, отряхивая снег. — Вам рабочая сила не требуется? Поработать охота, а то уши мерзнут.

— Пожалуйста, на наша бригада, — весело ответил Вебер.

25

Ничего нет хуже мартовских снегопадов в лесу, когда сутками, не переставая, лепит сырой, густой снег. Одежда лесорубов, промокшая до нитки, не успевает просохнуть за ночь даже в горячей сушилке. Валенки, набухшие сыростью, становятся непомерно тяжелыми. А снег все идет и идет, и сугробы вырастают до полутора метров. Страшно шагнуть в сторону с протоптанной в снегу тропинки: сразу же по пояс проваливаешься в снег.

Штребль с досадой глядел на белые, крупные хлопья, медленно и красиво падающие сверху. День ото дня тяжелее становилось работать в этой мокрой, снежной каше. Рукавицы, которые Роза только вчера починила, сразу же намокли, и Штребль отшвырнул их в сторону.

— Нас самих скоро занесет снегом, — мрачно изрек он. — Еще две недели таких снегопадов, и в лес попасть будет нельзя.

Роза только печально улыбнулась.

— Завтра ты поедешь в лагерь, — сказал он, стараясь не смотреть на нее. — Больше тебе нельзя здесь оставаться.

У Розы задрожали губы.

— Ведь это будет не раньше весны…

— Все равно, — нетерпеливо перебил Штребль, — ведь работать в лесу ты больше не можешь.

Ему давно уже приходилось работать за двоих. Хотя она ни разу не пожаловалась, он видел, что ее постоянно мучат тошнота и головная боль, а руки и ноги отекают. Это была ее первая беременность в тридцать два года, и Роза очень боялась родов, Штребль понимал, что надо быть к ней повнимательней, но нежность давалась ему с трудом. Боясь признаться в этом себе самому он втайне мечтал только об одном — чтобы Розу поскорее отвезли в лагерь. Он устал от ее виноватых глаз, от ее тяжелой походки, от еле сдерживаемых стонов.

В середине марта Тамара, отправляясь домой на Чис, забирала, наконец, с собой и Розу. Штребль провожал ее, но когда она хотела поцеловать его, он сделал вид, что не заметил этого, и отвернулся.

— Я приду в воскресенье в лагерь, — все же пообещал он. — Фройлейн Тамару я просил позаботиться о тебе.

— До свидания, Руди, — чуть слышно сказала Роза. — Мари будет стирать тебе белье, я просила ее об этом. Сани тронулись, и Роза заплакала.

— Никогда слишком не любите мужчину, фройлейн Тамара, — сказала она, когда Рудольф уже не мог ее слышать.

Тамара с жалостью поглядела на нее, не зная, что и ответить. Она хорошо помнила прежнюю Розу — веселую, здоровую и беззаботную.

А Штребль, оставшись один, облегченно вздохнул. Он сам почистил картофель и сварил себе суп. Наевшись, улегся на койку и непроизвольно стал тихонько насвистывать.

— Однако ты, оказывается, порядочная свинья, — ехидно заметил Раннер. — Неужели тебе не жалко Розу?

В другое время Штребль обиделся бы и разозлился, но сейчас, почувствовав, что Раннер прав, промолчал.

Вскоре он получил нового напарника. Это был пожилой крестьянин Томас Хайзенхофер, маленький, чернявый и добродушный человечек Штребль отнесся к нему настороженно, как и ко всем бёмам, но скоро понял, что Хайзенхофер это не Ирлевек. Своей покладистостью и покорностью он даже напоминал папашу Бера, но если Бер был слабым и неповоротливым, то Хайзенхофер оказался маленькой, не знающей устали машиной. Глаза его — две шаловливые бусинки — ласково глядели из-под густых бровей.

— А скажите-ка, сударь, говорят, теперь в Румынии все по-новому: отбирают у крестьян землю, что же, сударь, мы будем пахать, когда вернемся домой? — спросил он у Штребля, когда оба сели перекурить.

— А у вас много было земли?