Читаем Немой пианист полностью

Стоял осенний вечер, вот примерно как сейчас. Небо чистое, я хорошо это помню, и дул такой сильный ветер, что, вместо того чтобы пройти через Фрайунг напрямую, мне пришлось пробираться окольными путями, прячась за стенами домов. Наконец, с Божьей помощью, я вошел в крытую галерею, которая ведет к Херренгассе, и под защитой ее мощных сводов добрался целым и невредимым до кафе «Центральное», где у меня была назначена встреча с одним из клиентов — знаменитым певцом, мы хотели согласовать некоторые детали договора. (Обратите внимание: в телефонном справочнике можно легко отыскать номер кафе «Центральное» на Херренгассе.) Я вошел внутрь и осмотрелся, оглядел мраморные столики, расставленные вокруг колонн, но моего певца пока не было. Тогда я попросил официанта усадить меня подальше от фортепьяно: во время делового разговора ничто не отвлекает так, как музыка, особенно если по клавишам бренчит какой-нибудь захудалый тапер — знаете, из тех умельцев, которые теперь наводнили все кафе. Официант проводил меня к столику в глубине зала, выбрав место более или менее спокойное; я поблагодарил его и сел ждать, заказав аперитив. Только несколько минут спустя — лучшего занятия все равно не нашлось — я начал прислушиваться к музыке и, к своему изумлению, заметил, что в кафе звучали не навязшие в зубах вальсы, которые везде и повсюду игрались в угоду туристам и сентиментальным венцам, но (явление редкостное и невероятное) Лист, одно из самых сложных и виртуозных его произведений; среди пианистов лишь единицы — причем почти со всеми ними я знаком лично — способны одолеть его, да и то не каждому удается сыграть по-настоящему. По уровню исполнения я догадался, что вместо убогого халтурщика, нанятого владельцем кафе, за инструментом сидит знаменитый музыкант, который решил размяться после очередного бокала вина или, может быть, порисоваться перед хорошенькой женщиной, — само собой, у меня в голове уже вертелась пара имен. Но сколько я ни смотрел, со своего места никак не мог разглядеть виртуоза — его скрывал целый лес колонн, да к тому же полумрак, который едва ли мог рассеять скупой, притушенный свет свисавших с потолка абажуров, они отбрасывали на мраморную поверхность столиков тысячи разноцветных мерцающих бликов.

Я заметил, что публика в кафе притихла. Официанты, которые и без того бесшумно скользили между столиками, теперь, казалось, ступали на цыпочках; шелест разговоров прекратился, все умолкли, а те из посетителей, кто был погружен в чтение, не осмеливались даже перевернуть страницу книги или газеты. Совершенство для меня не редкость, я к нему привык, живу с ним, так сказать, бок о бок и не заискиваю, не раболепствую перед ним, словно какой-нибудь жалкий обыватель. Послушав еще немного и бросив взгляд на часы, чтобы понять, насколько сильно опаздывал мой несобранный клиент, я встал и направился к фортепьяно.

Когда я приблизился, он еще продолжал играть, и мне были видны только копна растрепанных волос и крепкие, сильные руки — пальцы бегали по клавишам быстро и уверенно. Я оставался стоять у него за спиной (зная, что до конца произведения всего несколько тактов), пока эхом не отзвучал последний аккорд; затем настал миг тишины, которая взорвалась аплодисментами, пылкими, взволнованными. Молодой человек опустил руки на колени и медленно повернулся в мою сторону — да, совсем еще мальчик, ему даже, наверное, не было и двадцати, и как только я увидел его лицо, то понял, что никогда раньше его не встречал.

Я снова посмотрел на часы. Было ясно, что мой певец задерживается по каким-то непредвиденным обстоятельствам, поэтому я решил воспользоваться случаем и познакомиться с молодым пианистом. Он заинтересовал меня, очень заинтересовал — прежде всего, разумеется, с сугубо профессиональной точки зрения; а потом оказалось, что с ним можно и отвести душу.

Я представился, полагая, что мое имя ему небезызвестно, пригласил сесть за столик, заказал две «Кровавые Мэри» и похвалил его игру, не слишком, однако, рассыпаясь в любезностях (с молодыми музыкантами лучше быть сдержанным, а не то потом они задирают нос, становятся совершенно невыносимыми и с ними невозможно уладить ни одно дело), и расписал в красках блестящую карьеру, которую он мог бы сделать, если б только доверился мне, ведь я знал как свои пять пальцев весь музыкальный мир и искренне верил, что моя жизненная миссия — помогать молодым талантам пробиваться к славе. Он слушал очень внимательно, потягивая коктейль. Уверяю вас, он не был немым и, более того, довольно бегло говорил на моем языке, хотя этот язык для него чужой (если не ошибаюсь, он поляк или румын). Но все-таки он в основном слушал и держался скромно, что, надо признаться, делало ему честь.