Читаем Некама полностью

Стянул мертвого солдатика в воронку, торопливо сорвал с себя проклятую униформу, слава богу, хоть белье русское, не кальсоны немецкие. Натянул грязную окровавленную гимнастерку убитого, нахлобучил разваленную как тюбетейка пилотку, влез в уродские эти галифе, хоть бы сапоги подошли! Тесноваты, но ладно, налезли же. С трудом вдел начавшее коченеть тело в немецкий китель, бриджи, шинель, непослушными пальцами застегнул на нем пуговицы. Сверху сыпались комья земли, значит артобстрел еще шел. Ну и славно.

Закончил — уф! Вроде получилось. Вытащил документы мертвого спасителя. Старший сержант, командир отделения в понтонно-мостовом батальоне инженерно-саперной бригады. Сапер, значит. Как тебя зовут, брат? Ну, спасибо, понтонер Семен Серебров, пусть земля тебе будет пухом, хоть теперь ты и пехотинец Александр Кулик, но на небесах разберутся, кто там кому и кем приходится. А сейчас прощай.

На следующий день, когда войска 33 армии 2 Белорусского фронта окончательно выбили с позиций 1 дивизию РОА и двинулись на Франкфурт, обходя Берлин с юга, санитары подобрали оглохшего, контуженного понтонера, который только мычал и ничего толком сказать не мог. Парня отправили в тыл, в госпиталь.

— Главное, что живой, — сказал хирург Коган, осмотрев старшего сержанта Сереброва. — Оправится. На них все как на собаке заживает. И слух вернется, и речь. Заикаться, правда, может будет, но это не страшно. Молодость, что вы хотите.

— Симпатичный, — равнодушно сказала операционная сестра Марфа. Для нее все выжившие были симпатичными.

ИЮЛЬ 1958, ВСЕМИРНЫЙ ФЕСТИВАЛЬ МОЛОДЕЖИ И СТУДЕНТОВ, МОСКВА

Добирались они неожиданно трудно. Сначала долго плыли на корабле из Хайфы, потом медленно тащились по Болгарии и Румынии, затем их непонятно зачем несколько дней продержали на границе с Молдавией, отцепив вагоны с израильтянами и загнав их на дальние пути.

Ашер тем не менее был в прекрасном настроении, смеялся: «Вот так вот русские устраивают международные фестивали!» Его не волновали ни сумасшедшие цены на еду (специально для израильтян — десять долларов за скромный обед в ресторане, это где ж такое видано!), ни отсутствие горячей, а иногда и холодной воды, ни враждебно-настороженное отношение властей. Иногда к их вагонам робко пробирались местные евреи, рассматривали невиданных соплеменников: громогласных, смешливых, крепких, не боящихся ни властей, ни кого бы то ни было. Уверенные до наглости ребята и девушки вызывали у местных если не оторопь, то удивление.

Когда их поезд погнали наконец малой скоростью в Москву, Лея всматривалась в окружающие пейзажи, пытаясь пробудить хоть какие-то воспоминания детства — и ничего. Заграница себе и заграница. Может, в Белоруссии было бы иначе, хотя какая разница, собственно, Украина, Молдавия, Белоруссия? Ей было немножко страшно и очень хотелось домой, в кибуц. Дома — мама, которой вот-вот рожать, папа, брат, она бы приходила из армии в конце недели в отпуск, усталая, но гордая, вся семья вокруг нее скакала бы, Ривка бы бежала на кухню за ее любимыми шницелями, а папа — в кибуцный магазин за вкусненьким, потом Хагай давал бы ей кататься на разных машинах, можно было поехать купаться на Кинерет, рухнуть в холодную воду озера — и лежать, лежать, лежать. А не трястись незнамо куда, нарушая законы сразу двух стран. Не кончится это добром, ох, не кончится!

Вообще, чем дальше, тем все меньше нравилась ей идея отправиться в Россию, хотя «представителю серьезной организации» каким-то чудом удалось включить их обоих в состав государственной делегации на VI Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Надо сказать, ему удалось вообще невозможное: отозвать Лею из армии, где она только-только закончила курс молодого бойца. Причем, командир заверил, что эта «командировка» пойдет в зачет срока службы. Чудеса! Видно и правда, возможности у этой организации были серьезные. Только вот что будет дальше? Как она согласилась на такую авантюру? Но если честно, в глубине души девушка была уверена, что ничего с ней конечно не случится. Просто не может случиться. Везде есть посольства, консульства, везде есть евреи, наконец, так что может случиться с гражданкой суверенного государства, молодой и здоровой? Иногда она про себя добавляла «и симпатичной», хотя в этом была и не очень уверена.

— Как твой русский язык? — спрашивал Лею Ашер еще до отъезда, она пожимала плечами:

— Никак, мне четыре года было. Я и говорить-то толком не могла, не то, что читать. Борька тот был способный очень, он уже в пять лет читал, а я мало что помню.

— Ну не страшно, — смеялся Ашер. — Будем бороться с твоим чудовищным акцентом и выдавать за уроженку Прибалтики. Ты кем хочешь быть — эстонкой или латышкой?

Лея отмахивалась от него, но пыталась вспоминать забытые русские слова и выражения. Что-то всплывало в памяти после неимоверных усилий, но приходилось сначала подбирать эквивалент на иврите, а потом переводить на русский, это было утомительно очень.

— А с английским все в порядке? — не унимался Ашер.

— Конечно, я же еще при мандате приехала!