Читаем Небом крещенные полностью

— Если так рассуждать, то что ж получится в конце концов? — запальчиво продолжал Остроглазов. — Идет рота в атаку, а один отстал: их, дескать, много, без меня захватят траншею противника, В другой раз найдутся еще желающие отсидеться, потом еще. Дойдет до того, что одному ротному командиру придется кричать "ура" и стрелять из автомата.

— Вы утрируете, — обиженно промолвил Бровко. Он любил книжные словечки и был начитан.

— Нет, ты меня дослушай, — Остроглазов взялся за шлемофон, висевший у Бровко на поясе, будто хотел удержать собеседника. — Любое подразделение чем сильно? Тем, что каждый солдат рвется вперед, умело используя свое оружие. Каждый! Огневая мощь роты складывается из выстрелов солдат, если так можно выразиться…

— Это ясно как день. Это аксиома коллективного боя, — заговорил Бровко, прерывая увлекшегося Остроглазова. — Но позвольте: обязан ли солдат вашей пехотной роты идти в атаку, если он ранен?

— Нет! — Остроглазов резко взмахнул рукой. — Не обязан.

— Аналогичный случай и тут.

— Да, мог не лететь, но полетел. И скажу тебе, товарищ Бровко, откровенно: важно не то, что он вложил и свою бомбу в полковой удар, а то, что он, горящий, раненый, все-таки полетел. Тут тебе сила морального духа, беззаветная храбрость, самоотверженность — все что хочешь.

Молодые летчики в спор не встревали, но то и дело поддерживали парторга одобрительными замечаниями. Никто не склонился на сторону Бровко, но и открытых возражений не было слышно. Что ты будешь тут говорить, если у того же Бровко около десятка сбитых на боевом счету?

А Остроглазов уже опять улыбался, щедро оделяя летчиков папиросами из своей пачки.

Вадим спросил:

— Про Костю Розинского ничего не слыхать, товарищ капитан?

Остроглазов сразу помрачнел. Неопределенно пожал плечами.

— Оттуда последних известий по радио не передают, — заметил Булгаков, покосившись на Зосимова холодно и насмешливо.

"Всюду ты свой нос суешь", — подумал Вадим, но ничего не сказал.

Зеленая ракета, расчертившая небо наискосок, положила конец разговорам.

Через несколько минут летчики уже были в небе. Вот так и бывает в истребительной авиации: от покоя и дружеской беседы — да в бой. Без предисловий.

Завязался групповой воздушный бой, какие в сорок четвертом году были уже редкостью: с обеих сторон собралось больше сотни самолетов. ЯКи, "Лавочкины", "месершмитты", "фокке-вульфы" — все это скопище техники вертелось в громадном объеме воздушного пространства, дышало огнем, тревожно ревело, как перед кончиной света.

В таком бою почти не чувствуется общего тактического плана, бой расчленяется на множество эпизодов, в которых судьбу решают командиры восьмерок, четверок и пар. Наземная радиостанция подсказывает лишь изредка, когда какой-то маневр развертывается на глазах у наводчика и что-то в нем не так.

Булгаков с Вадимом расщепили пару "мессершмиттов", которая неожиданно вывернулась перед ними. Один из немцев, спасаясь от огня, стал круто пикировать, и Вадим погнался за ним.

Пикировать с полным газом — это страшно: скорость растет мгновенно, машина вся дрожит, стрелки на приборной доске трясутся, как перепуганные птенцы, вот-вот выскочат из своих гнезд. "Мессершмитт" скользил впереди довольно близко. Вадим бил по нему короткими очередями из пушки и пулеметов. Видно, как срываются клочья обшивки с хвоста и фюзеляжа, но проклятый "месс" упрямо не хотел гореть.

Ручка управления вроде бы сама подается назад, на вывод из гибельного пике.

И тут прозвучал негромкий, уговаривающий голос наземной радиостанции:

— Не бросай немца, "ячок". Не бросай его! Добей…

Так может подсказывать наставник, напряженно следящий из-за твоего плеча за твоей работой, волнующийся больше, чем ты сам.

— Не выпускай. Добей!

На мгновенье Вадим забыл о том, что на него стремительно налетает земля. Он прильнул к прицелу и видел в нем только вражеский самолет — больше ничего. Этот миг бездумного хладнокровия все решил: затяжная очередь высекла из худого тела "мессершмитта" струю огня и дыма.

Выводил машину из пикирования без надежды на то, что она выйдет. Но ее удалось вырвать в какой-то сотне метров от земли. Метеором пронесся Вадим над тем местом, где в момент падения "мессершмитта" встал темный султан взрыва.

Четыре минуты длился воздушный бой. Одной строкой сказал о нем в дневнике Вадим Зосимов: "Сегодня сбил первый вражеский самолет". В эти четыре минуты свершилось столько, что об этом можно написать главу, или две, или, может быть, целую повесть.

Сокращенные скоростью расстояния, стиснутая в сгусток энергия, мгновенные импульсы человеческой мысли…