Читаем Небом крещенные полностью

Из всего караула на посту остался единственный часовой. Он смотрел только в одну сторону — туда, где через овраг был переброшен мостик. Лишь с этого направления мог появиться поверяющий караулы, другого пути на аэродром из городка нет. Если появится, часовой увидит его издали, сейчас же подаст сигнал тревоги, и ребята успеют разбежаться по своим постам. Бдительность эта на крайний случай. Вряд ли будет поверяющий: если уж ночью не пришел, то теперь, утром, не придет.

Окруженный мятежной толпой, горбился самолет-старикашка, его деревянный винт, установленный горизонтально, напоминал усы.

Сорвали брезентовый чехол, отцепили швартовочные тросы…

Зосимов с Булгаковым полезли в кабины. Карнач вскочил на крыло и, показав обоим кулак, предупредил, как настоящий инструктор:

— Помните, паразиты: подломаете на посадке машину — всем нам тюрьма!

Пилоты осматривались в кабинах, щупали секторы и приборные доски — как давно они все-таки не летали. Вадим выглянул за борт, в его глазах сверкнули искорки отчаянной смелости.

— Контакт!..

— От винта!

Что вы думаете: запустился мотор с первого оборота. Наскоро прогрели его. Вадим сбавил газ до минимального и лихо взмахнул руками, что означало: убрать колодки из-под колес.

Колодки убраны. Можно выруливать и взлетать…

В ту самую минуту, когда Вадим осматривался перед прыжком в воздух и винт "молотил" на малых оборотах, со стороны безлюдной степи донесся звук выстрела. За ним прогремел второй.

Все, в том числе и пилоты из своих кабин, увидели бегущего человека. Он что-то кричал, размахивал ружьем.

— Поверяющий. С тыла зашел, — обреченно проговорил начальник караула.

Мотор был выключен. Курсанты-часовые, кому полагалось в то время нести вахту, бросились на посты. А карнач побрел к помещению караулки не спеша, ссутулив плечи. Сразу сделался на полголовы ниже.

Никогда поверяющие не заходили с той стороны, всегда шли через овраг по мостику. А этот решил совместить приятное с полезным: отправился в степь поохотиться на зорьке, а уж на обратном пути завернул на аэродром. Вот почему он появился так внезапно.

В караулке они стояли навытяжку, не смея оторвать глаз от пола, а младший лейтенант сидел около столика, широко расставив колени, упираясь в них кулаками, — как недоступный грозный судья.

Вадиму Зосимову лицо младшего лейтенанта показалось знакомым, но он никак не мог припомнить, где и когда его видел раньше.

— Совершено два преступления, — говорил младший лейтенант, растягивая слова. — Во-первых, часовые покинули посты, оставив объекты без охраны; во-вторых, была попытка самовольного взлета на ПО-2. И то и другое карается судом военного трибунала, особенно — первое. Уйти с поста, бросить самолетную стоянку на произвол судьбы! Подходи, вредитель, и учиняй любую диверсию, жги самолеты, кромсай от крайнего и до последнего… Так, что ли?

Гнетущее молчание.

— Так, я спрашиваю?! — закричал младший лейтенант, заставив шеренгу вздрогнуть.

Но никто не промолвил слова в ответ. Разве не ясно, что все обстоит именно так?

Младший лейтенант прищурил глаза, понизил голос:

— По законам военного времени знаете, что за это полагается? Минимум десять лет тюрьмы. Минимум!

Он не шутил и не пугал их зря. Теперь до сознания Зосимова, Булгакова и всех других дошел страшный смысл того, что они совершили. Час или полтора младший лейтенант "вправлял им мозги", ругал как хотел, разговаривал с каждым в отдельности и со всеми сразу.

— Идет тяжелейшая война. Родина в опасности. Лучшие патриоты на фронтах проливают кровь и гибнут, — рубил младший лейтенант короткими фразами. — Вам в тылу предоставлена возможность учиться и стать летчиками. А чем вы ответили на это? Воинским преступлением? — Он обвел их презрительным взглядом: — Эх вы!..

Повернулся к столу и стал что-то писать в постовой ведомости. Ясно, что он там напишет: приговор курсантам шестнадцатой группы. Прощай теперь, авиация, прощайте, мечты! Впереди бесконечные годы тюрьмы, какого-то существования, совсем непохожего на жизнь, и лучше умереть, если так. Вадим Зосимов решил, что он покончит с собой. И, пожалуй, откладывать надолго не стоит; уйдет поверяющий — Вадим встанет на пост и сам себя расстреляет.

В девятнадцать лет — смерть. Сдавило горло, будто его перехватила безжалостная костлявая рука…

Закончив писать, младший лейтенант сердито швырнул ручку, и она покатилась по столу, оставляя на подстеленной газетке чернильные кляксы.

Встал, посмотрел на курсантов. Как на смертников посмотрел — с жалостью.

И тут Вадим вспомнил, где он встречался с этим человеком. Серое утро, пустой и холодный спортзал… С новичками разговорился тогда симпатичный младший сержант, кажется, Дубровский по фамилии. Точно, он! Уже младший лейтенант — видно, после выпуска направили сюда, в школу, работать летчиком-инструктором.

Младший лейтенант ушел.

Несколько минут курсанты продолжали стоять в оцепенении.

Начальник караула нехотя потянулся к постовой ведомости, лежавшей на столе.

— Что он тут хоть написал. За что нас расстреливать будут…