Читаем Небо в огне полностью

Он был чем-то похож на Швейка, этот невысокий коренастый летчик, ходящий вразвалку. С лица его никогда не- сходила улыбка: то поддельно-грустная, то дурашливая, то лукавая и озорная; *

В самые тяжелые ночи труднейших полетов, когда полку приходилось делать по три-четыре боевых вылета, когда летчики, изнуренные до умопомрачения, с натянутыми до предела нервами, готовы были прийти в бешенство от ничтожной причины, у Топалева Славы всегда находилась шутка. Он бросит ее как бы невзначай, улыбнется простодушной улыбкой и, скорчив уморительную мину, попросит у разбушевавшегося докурить или «обжечь губы».

- Понимаешь, - с деланно-глупым видом бормочет он, растерянно разводя руками.- Немцы над целью давали прикурить, да, видать, табак не тот: огонь есть, а дыму нет. Понимаешь?

Летчик стоит, прервав на полуслове гневную тираду, и обалдело хлопает глазами, а все вокруг уже смеются:

- Ну и Слава! Вот чертушка!

А Топалев, хотя только что дымил, с наслаждением затягивается окурком, жмурит глаза, чмокает губами:

- Хо-о-рош табачок. Где брал?

Атмосфера разрядилась. Тот, который сердился на что-то, уже смущенно трет себе уши:

- Вот, ч-черт, до чего же болят!

- И у меня, - говорит Слава.- Ты сколько полетов сделал? Три? Молодец. На четвертый пойдешь? Здорово! - Плюет на окурок, бросает под ноги, старательно затаптывает каблуком.- Вот Гитлера бы так, г-гада!

Только один раз я увидел его грустным и задумчивым. Сидел он на койке, обхватив руками голову. На коленях лежало вскрытое письмо. Из дому. Это письмо и явилось причиной тому, о чем я хочу рассказать.

Полк собирался на Берлин. Самолеты готовы к вылету на аэродром «подскока», но команды еще не было. Летчики-«берлинцы» собрались в кружок, лежат в траве, в тени кустов, подальше от машин, - курят, смеются, слушают, как Слава Топалев держит «банк».

Он сидит на пеньке опиленной березы. У его ног шлемофон и меховые перчатки. Меж пальцев зажата толстая самокрутка.

- Что-о?! Далеко, говоришь? - продолжает он начатый разговор с молодым «безлошадным» летчиком.- Удивляешься, как нам хватает горючего? Ха! А помните, ребята, как летал в сорок первом на Берлин полк Преображенского? Они ходили тогда с острова Эзель. Расстояние в оба конца - тысяча семьсот километров. Машины те же, что и у нас, и возвращались они домой с пустыми баками!

Молодой недоверчиво пожимает плечами:

- Ха! Как же это - на тысячу семьсот едва хватало, а сейчас ведь дальше. Сейчас ведь две тысячи шестьсот! Топалев вздыхает, смешно выпячивает губы:

- Да, брат, две тысячи шестьсот, это тебе… не баран чихнул.

Неожиданная метафора вызывает у слушателей дружный взрыв смеха. Но Славы этот смех будто и не касается. Затянувшись с задумчивым видом своей самокруткой, он сбил пальцем пепел в траву и тихо сказал, глядя себе под ноги:

- Нет, вы только подумайте, братцы, что значит величие цели! Ведь долетаем! Хватает! Ну, а если не хватит… крови добавим, а долетим.- Он бросил окурок и придавил его унтом.

Веселый был Слава, как и всегда, но я, помня о письме, не верил его веселости, улавливая в глазах искорки затаенной боли и душевных страданий.

На временном аэродроме наш врач, общий любимец полка, разложив, словно коробейник, свой «товар» на раскладном столике, раздает экипажам коробочки с таблетками «кола».

- Ребята, только не баловаться! - уже в который раз предупреждает он.- Колой нужно пользоваться разумно. Лучше всего их принимать на обратном пути, когда устал и хочется спать. Ясно? Вот. Что? Две коробочки? Нельзя. Вот вам одна.

- Ах, доктор, доктор, - канючит Топалев.- Скажите уж лучше, что вам жалко таблеток. Ну дайте еще коробочку!

Доктор притворно-сердито хмурит брови:

- Не дам. Вредно. Проходите дальше. Следующий!

- Эй, эй! - сделав глаза по полтиннику, восклицает Слава, глядя через плечо доктора.- Слушай, Мотасов, как не стыдно, ты сразу сожрал все таблетки?!

Доктор оборачивается, а Топалев молниеносным движением стягивает со стола еще коробочку. Летчики смеются, доктор тоже. Он отлично знает, зачем его разыграли, но делает вид, что ничего не заметил. Хохочет со всеми, даже слезы вытирает. Что ж, смех - это лучше всякой «колы».

Топалев отходит в сторону, открывает коробочку, высыпает в ладонь все содержимое - десять круглых шоколадных конфеток. Смотрит с выражением детского восторга и вдруг резким движением отправляет их в рот. Жует, смеется:

- Вкусно!

Пробую его урезонить:

- Ну зачем же, Слава! Брось, тебе же плохо будет. Ведь почти двенадцать часов за штурвалом!

На долю секунды сверкнула в глазах душевная боль. Оглянулся, не слышит ли кто, придвинулся, сказал тихо:

- Ха! Плохо. Хуже того, что есть, не будет. Понял? - И, отойдя, вынул вторую коробочку, поднял ее над головой.- Ешьте колу, колу, колу! Лучшее средство для бодрости и для ращения волос. Евсеев, дать тебе коробочку?

Прозвучала команда на вылет. Летчики побежали к самолетам. Зарокотали моторы. Один за другим двинулись к старту бомбардировщики. Порулил и Топалев. Глаза блестят, настроение сверхбодрое! «Кола»…

Взлетели. Набирают высоту. Все отлично! Никакой тоски. Хорошо, легко.