— Есть какая-нибудь из них, которую вы бы хотели оставить у меня?

— Нет, — сказал, натянуто засмеявшись. — Вы можете выбрать какую захотите.

Я посмотрела на полотна, все еще раскиданные по полу, уже зная, какую хочу. Это была та, у пруда, самая первая, с движущейся водой и странным светлым следом на берегу. Но когда я нашла ее среди других оставшихся, то с удивлением обнаружила, что Кармин переделал ее, — теперь белый след напоминал силуэт, у которого даже можно было различить лицо, узкое и бледное, словно тень. Минуту я стояла, онемев, глядя холст и узнавая как никогда черты этого лица.

— Вы хотите узнать, какую я выбрала? — спросила я, наконец.

Он покачал головой. Теперь он улыбался, и я поняла, что он знает. Наверное, он знал, что все так кончится, наверное, эта картина предназначалась мне с того самого момента, когда он снова взял кисть и написал глаза и рот на этом размытом пятне. Его подарком мне была эта ямочка на левой щеке, он всегда чувствовал ее, слегка касаясь моего лица, по ней он догадался, что речь здесь идет о семейном сходстве.

24

Когда раздался первый хлопок, я выпустила стакан из рук, и он разбился, упав на пол. Это было похоже на звук петарды или выстрел, и мне сразу подумалось об охотниках, которые появлялись осенью в кукурузных полях, но ведь полей уже давно не было. Или тогда, возможно, это мог быть праздник, улица, полная веселящихся, неугомонных детей, и завитки дыма петард, медленно рассеивающиеся в запахе пороха? Когда я наклонилась собрать осколки стекла, раздался второй выстрел. Он доносился с улицы, и я, с битым стеклом в руках, побежала в гостиную. Точно в момент третьего выстрела я увидела, как лопнул шарик — один из тех розовых шариков Мелиха, которые мы привязали к перилам, — и вскрикнула. Я осторожно подошла поближе, спрашивая себя, послужило ли причиной солнце — но оно еще было низко, быть может, игривая птица проткнула клювом шарик. Виднелись обрывки розовой резины, открыв окно, я потянула связку веревочек на себя — шариков осталось только два, а на концах веревочек болтались розовые лоскутки, как увядшие лепестки на конце стебля. Тут раздался тихий свист, и, опустив глаза, я увидела тебя, стоящего на тротуаре.

Ты задрал голову вверх, я видела только твои прищуренные глаза и улыбку, похожую на гримасу из-за солнца. Я обвела взглядом улицу — она была пустынна, но мое сердце колотилось. «Какое безумие, — подумала я, — какое безумие». Настойчивыми и радостными жестами ты звал меня к себе, и я кивнула тебе. Прежде чем спуститься, я выбросила осколки стекла в мусорное ведро. То ли услышав третий выстрел, то ли неожиданно увидев тебя, я сжала руку, и теперь моя ладонь была порезана, тоненькие струйки крови сочились по линиям ладони и прокладывали новые.

Ты ждал меня на тротуаре, стоя на солнце. На тебе был черный саржевый костюм Адема и его фиолетовая рубашка в зеленую полоску, но отвороты распоролись и болтались на твоих запястьях и лодыжках, на голове у тебя была твоя вечная тряпочная шапочка. Этим утром у тебя был вид милого пугала — улыбка открывала сломанный зуб, а шрам в виде полукруга на щеке продолжал эту улыбку еще дальше с одной стороны, это походило на черты, которые всегда рисуют дети, желая изобразить радость, но тот, кто нарисовал тебя, не успел или не захотел дорисовать веселье на другой стороне твоего лица. Когда я подошла к тебе, ты, смеясь от удовольствия, показал мне широкую резинку и пригоршню камушков.

— Я был уверен, что это твое окно, — сказал ты. — Я не нашел твоего имени на ящиках, но я знал, что ты живешь именно здесь и что ты меня услышишь.

Я снова огляделась вокруг. Улица все еще была пустынна, вероятно, за нами могли шпионить из-за закрытых окон, но тебя, похоже, это совсем не беспокоило. Ты все время посматривал на два оставшихся шарика, все еще привязанных к перилам, украдкой бросая на них умоляющие взгляды, словно ожидая увидеть появления еще какого-то лица. И, хотя солнце больше не светило тебе в глаза, твоя улыбка снова превратилась в гримасу. Потом ты опустил глаза и уставился на тротуар, а из-под распоровшихся отворотов штанов виднелись грязные большие пальцы ног.

— Они там, да? — спросил ты совсем тихо. — Твой муж и сын? Когда я встал сегодня утром, я сказал себе: «Сегодня я их увижу, сегодня я решился». Если ты согласна, конечно.

Ты поднял глаза. Теперь ты рассматривал мое лицо, и твоя улыбка медленно гасла, наверняка ты спрашивал себя, почему я больше не выражаю радости и нетерпения при мысли об этой встрече. Я подошла, взяла тебя под руку и повела к концу улицы. На мгновение ты замер, потом подчинился и пошел за мной, но больше не улыбался, а на твоем виске, как раз под отворотом шапочки, билась жилка.

— Их здесь нет, — сказала я с наигранной легкостью. — Нужно еще немного подождать. Но нам не нужно здесь оставаться, ты сам недавно говорил это.

Ты обернулся, в последний раз посмотрел в сторону шариков, словно все еще надеясь, что окно вдруг откроется и такой же мягкий свист позовет тебя обратно.