Читаем Не царская дочь полностью

Я действительно любила Ларису Васильевну — за ее глубокую тайну, за музыку, за умение красиво молчать, за вечера в ее одинокой квартире, после которых приходили слезы.

В один из вечеров Лариса Васильевна достала большой альбом в темном кожаном переплете с узорной металлической застежкой.

— Взгляните, вот такой я была в вашем возрасте…

Я взяла в руки альбом. На плотном картоне с золочеными узорами по углам был наклеен фотоснимок. Юная девушка сидела в большом черном кресле. На резных подлокотниках спокойно лежали ее тонкие руки. Легкое белое платье спускалось складками почти до пола, чуть приоткрывая узкие ступни. Глаза девушки, темные и глубокие, смотрели прямо в объектив. Толстая коса, перетянутая лентой, лежала на плече.

В этой фотографии было что-то волнующее и таинственное. Я, затаив дыхание, перевернула страницу. На меня смотрел красивый, серьезный юноша с умными глазами.

— Когда-то я сильно страдала из-за него, — сказала Лариса Васильевна, кивая головой на снимок. — Но у нас так ничего и не сложилось. Дело, конечно, прошлое, что теперь вспоминать? И все же — вспоминаю с радостью! Наверное, и вправду душа не стареет. Прошло семьдесят лет, а я все та же…

Она улыбнулась. Часы пробили полночь. В окно светила яркая луна, шумел ветер.

Я знала, что меня ждут дома, но не могла идти. Мы сидели в полной тишине.

— Я тоже люблю одного человека, — вдруг промолвила я, имея ввиду свою тогдашнюю несостоявшуюся любовь — студента-первокурсника, взрослого, красивого и умного Сашку Клепикова, из-за которого пролила море слез, — но он меня не любит…

— И меня не любил, — вздохнула Лариса Васильевна, закрывая альбом.

— Что же делать? — шепотом спросила я.

— Жить! Только жить! Посмотрите, какая луна! А завтра будет такое же удивительное, яркое солнце! У вас, милая, все еще впереди…

Лариса Васильевна тяжело встала, медленно подошла к окну, опираясь на свою клюку. Освещенное лунным светом, ее платье показалось мне белым и легким, как на снимке.

— И запомните то, что я вам сейчас скажу: что бы в жизни не случилось, не хороните любовь… А теперь — ступайте домой. Я устала, простите…

…После этой ночи прошел год. Лариса Васильевна умерла. Ее старое пианино моя мать купила за бесценок у приехавших на похороны дальних родственников, и оно стояло теперь в комнате, монументально темнея на фоне белой стены. Взяла я и старые ноты — на память о зимних вечерах, наполненных высокой музыкой. Лежал среди моих книг и большой кожаный альбом с фотографиями юной Ларочки и ее друга. Помнила я и ту ночь, когда «пиковая дама» на одно мгновение показалась мне ровесницей, и между старостью и молодостью не было никаких различий. Были просто две женщины. И одна передавала другой что-то очень важное — без особых слов, каким-то другим образом.

Ведь иногда, чтобы научить, не надо говорить. Надо просто быть.

Много позже я задумалась: чем же заслужила Пиковая Дама мое столь долгое незабвение? Наверное, тем, что она относилась ко мне всерьез. Учитывала меня, как Личность, равную себе по достоинству. И наши воскресные встречи стали чем-то очень значимым для меня. Как когда-то в раннем детстве — воскресенья, проведенные в родительском доме. Ведь меня, круглосуточницу, забирали из сада вечером в субботу, и весь следующий день был сплошным праздником. Шесть дней я тосковала, а седьмой был торжеством любви.

Вот за эту «любовь седьмого дня» я всю жизнь готова платить по самому дорогому счету.

123

Я всегда была уверена, что Начало — это не просто точка. Это — потенциал. Спрессованное, пока еще не развернутое во времени направление движения. Стратегия, не подкрепленная тактикой. То, что дано, но еще не осознано, как возможность.

Я люблю думать о том, как могла бы сложиться моя жизнь, если бы… Если бы, к примеру, я постучала не в эту дверь, а в соседнюю, обратила внимание не на этого человека, а вон на того, произнесла не эти слова, а какие-нибудь иные, которые дали бы толчок совсем другой истории.

Но сложилось так, как сложилось.

Хотя…

Та начальная, стратегически важная точка, содержащая в себе многовариантность, никуда ведь не делась! Она продолжает существовать, напоминая о том, какой я могла бы быть. Но — не стала. Не захотела. Не смогла. Не сочла нужным. Не разглядела, не поняла, вовремя не приняла мер, не сделала шага навстречу.

Вот такими — нереализованными, несостоявшимися в действительности, но хранящимися в генетическом коде, как возможность, представляются мне отношения с бабкой по отцу.

Она родилась в семье политкаторжан. Да-да, тех самых «левых» эсэров, которые ни за что не хотели мириться с монархическим произволом. И не просто не хотели мириться. В Акатуевской тюрьме все они оказались после того, как были обвинены в терроре. Не игрушечном, выдуманном, а самом настоящем, пахнущем насилием и кровью. Один целился в Великого Князя, другая — в министра юстиции, третья — в генерала, четвертая — в губернатора, пятый — в советника, шестая участвовала в подготовке убийства самого Государя.