Читаем Не царская дочь полностью

Такие же лампады я видела в церкви, когда недавно заходила туда с одноклассниками Володькой и Сашкой. Людей почти не было, только две или три старушки делали что-то за большим столом у входа. На нас никто не обратил внимания, и мы были предоставлены сами себе. Мальчишки стали ходить по храму и зачем-то заглядывать за иконы, а я на какое-то мгновение просто замерла и попыталась понять, что же я здесь вижу?

Запомнились мерцающие огни, рассыпанные повсюду, и золотые кисти винограда, которыми был увит деревянный резной иконостас. Еще запомнилась какая-то необычайная тишина — такой не бывало у нас в школе даже на уроках самых-самых строгих учителей. И в этой тишине, как казалось мне, что-то медленно и плавно струилось, переливалось, уходя куда-то ввысь, под купол. Все было живое, все колыхалось, отбрасывало движущиеся тени, где-то затаивалось, потом снова наплывало волнами, словно чье-то спокойное, ровное дыхание. Я поняла — не разумом, а каким-то чутьем — что тут, в этой полутемной, сказочной тишине, что-то происходит. Даже сейчас, когда не происходит ничего…

Это впечатление я унесла с собой, и еще какое-то время в моей голове держались воспоминания об увиденном. Но когда Володька, уже в школе, сказал, что «у этих попов нет ничего хорошего» и предложил завтра на перемене подразнить церковного сторожа, я ему не возразила.

Наутро мы хулиганили и шумели у каменного забора, отделявшего улицу от церковного двора, подпрыгивая и крича старому деду, сторожившему храм:

— Дедушка, это я!

Сначала над забором показывалась Володькина голова, потом — моя.

— Это я! — изо всех сил кричала я оттуда, с той стороны, где не было крестов и икон, где никто не молился, где не принято было «водить дружбу» с попами и слушать их «лживые речи» (так говорили учителя), и где — самое, пожалуй, главное! — не было этой всепроницающей тишины, которая о чем-то напоминает… Но о чем?

Я не знала. С Володькой я своими мыслями не поделилась. Ну, как ему скажешь, что мне на самом деле очень-очень понравилось там, где живет какая-то тайна, где все так красиво и торжественно, как будто вот-вот начнется праздник.

А я непременно буду иметь к нему отношение.

Скорбный речитатив был очень однообразным:

— Соловушка моя! Ты никогда теперь не откроешь свои глазки! Никогда! Никогда…

Эти слова бесконечное количество раз повторяла старая, одутловатого вида женщина, сидящая на низкой скамеечке у гроба.

Я, совсем еще ребенок, молча стояла рядом.

Все последующие годы своей жизни я помнила эту скорбную сцену, мелкие седые кудельки незнакомой старушки, которые все называли тетей Варей, склоненной в плаче над восковым бабушкиным лицом. Бабушка выглядела тоже незнакомо: худая, неподвижная, повязанная белым в крапинку ситцевым платком. При жизни она такие никогда не носила, а на своих молодых фотографиях выглядела даже щегольски: бусы на тонкой шее, кокетливо растопыренный бант в волосах…

Но такой я ее не знала.

Впрочем, лежащей в гробу тоже не запомнила.

В памяти всегда всплывало другое — хорошее, светлое, просторное, относящееся к тому времени, когда все только начиналось.

Например, птица, заглядывающая в окно комнаты.

… Ее глаза-бусинки были окружены уплотнением, похожим на большие профессорские очки. Это выглядело странным: птица в очках, заглядывающая в людское жилище.

Наверное, ее никто не заметил, ибо жизнь в комнате продолжалась своим чередом. Старый человек с небольшими усами на бледноватом лице лежал на широкой железной кровати, держа близко к глазам развернутую газету. (Тогда я еще не знала, что это был мой дед). Прямо посередине комнаты за круглым столом, покрытым плюшевой скатертью с малиновыми кистями, сидела полная старушка; ее совершенно седые волосы были забраны назад, мягкие серые глаза светились на приятного вида, благообразном лице спокойно и доброжелательно. (Тогда я еще не знала, что это была моя бабушка). Перед старушкой стояла глубокая тарелка с молочным киселем, которым она, осторожно отделяя ложкой мелкие порции, кормила сидящую у нее на коленях маленькую девочку. (Тогда я еще не знала, что это была Я).

Девочка, по всей видимости, не очень любила молочный кисель. Она капризно отворачивала свое крохотное личико от неуклонно приближающейся к нему раз за разом огромной серебряной ложки, в лоне которой, словно айсберг над водой, покоилась белоснежная глыба. В тот момент, когда девочка отворачивала личико к окну, она и встречалась взглядом со смотрящей в него птицей. Девочка была единственным человеком в этой залитой утренним солнцем, бедно обставленной комнате, который заметил необычную соглядатаицу. На доли секунды их взгляды пересекались, но в следующий момент неотвратимый айсберг настигал девочку и плавно перекочевывал ей в рот.

— Ты видишь, — вздыхая, промолвила старушка, — как неохотно она его ест. Прямо не знаю, чем кормить ребенка? — Она опять вздохнула и посмотрела на девочку. — Ну, почему ты не любишь кисель?